Пасмурное утро - Цилия Лачева

небу тянулись похожие на паутину облака, они редели и переливались. С улицы донесся грохот барабана. Неподалеку играл военный оркестр, — и секретарь вспомнил, что сегодня суббота, и он обещал жене поужинать с ней в парке в летнем ресторане.

Вернувшись к письменному столу, он недовольно посмотрел на пришедшую из округа сводку, в селе Сврачево вспахали только двадцатую часть отведенных под пахоту земель. В списке за Сврачевом следовало еще три села. Их поля пустели, потонув в сумеречных осенних снах. Отвечал за этот район инструктор Ивко Младенов, бывший комсомольский работник. Секретарю захотелось тотчас отправиться в Сврачево, вызвать к себе этого мальчишку и хорошенько его отчитать, напомнив, что ему еще придется отвечать на бюро за свою халатность.

Секретарь стал нервно листать бумаги. Перед ним на столе в керамической вазочке стоял букет осенних астр. Закурив сигарету и прищурив глаза — большие, красивые и непроницаемые, он еще раз вгляделся в злополучное слово «Сврачево» и решил: надо немедленно отправляться!

В дверь постучали, настойчиво и резко.

— Да-да! — крикнул секретарь. В комнату вошел молодой парень, худой и длинный, как жердь. Он сдержанно поздоровался и встал неподалеку от двери. Секретарь с удивлением узнал в нем Ивко Младенова. Уж не по щучьему ли велению явился инструктор? Парень сделал несколько шагов, остановился и мрачно посмотрел на секретаря. На нем был новый пиджак, в руках он держал зеленую тирольскую шляпу, украшенную петушиным пером. Секретарь окинул взглядом его франтовской наряд, сверкающие ботинки и указал на стул. Младенов сел, положив шляпу на колени. Секретарь помолчал, потом стукнул карандашом по сводке.

— Что же это такое, молодой человек?! Села твоего района плетутся в хвосте, запаздывают с севом. Машин нет или, может, люди разбрелись по ярмаркам?.. Или еще какая причина?

Ивко искоса посмотрел на секретаря, потом перевел взгляд на самоуверенно торчащее петушиное перо. Оконные стекла позванивали от ударов барабана, во время коротких пауз слышался напевный крик мороженщика, расхваливающего свой товар. Ивко Младенов заерзал на стуле.

— Машины-то есть, — с достоинством сказал он, — только больно много на меня свалилось неотложных дел. Ремонт школы, завмаг проворовался, силосование срывается…

— И все же, — резко прервал его секретарь, — земля не может оставаться незасеянной. У вас просто плохая организация!

Он снова пристально взглянул на инструктора — неопытный парень, может быть, поторопились с его переводом на партийную работу? И вдруг секретарь вспомнил, как волновался этот самый парень, когда говорили о его переводе в комитет, какой гордостью сияли его глаза. Тогда секретарь не стал его успокаивать — пусть поволнуется, не поспит несколько ночей, так и должно быть, порог партии следует переступать с трепетом. Это воспоминание смягчило сердце секретаря, и он по-отцовски произнес:

— Всегда надо собственным умом определять самое главное, и на него делать упор. Ты не думаешь о том, что из-за тебя снизятся показатели всего округа?

— Думаю, — ответил Ивко и поправил галстук. Пальцы у него были худые, длинные и в чернилах, как у школьника. — Думаю, только от этого не легче. Люди подводят, втирают очки…

— Втирают! — воскликнул секретарь. — А может быть, ты просто не знаешь деревни? Ты сам-то пахал когда-нибудь, сеял?

Ивко приподнял тонкие брови и горько усмехнулся с видом незаслуженно обиженного человека.

— Я изучал сельскохозяйственные науки в училище, — вежливо ответил он, — знаю, сколько белков содержится в килограмме ячменя, знаю, какой прирост должен давать за сутки теленок…

Секретарь молча смотрел на паренька, которого государство с такой материнской заботливостью посылало учиться и в училище, и на курсы. Потом он откинулся на спинку стула, и на его губах появилась мудрая, немного грустная улыбка.

— Счастливый ты человек, братец, — произнес он, — а мне вот вспоминалось былое. Лет пятнадцать назад мы не были людьми учеными, а нам вверяли большие государственные дела… Да, что и говорить, трудновато приходилось…

Парень повернул свое худое, заострившееся лицо к окну, и, глядя на белую пряжу редких облаков, произнес, страдальчески морща лоб:

— Мы отвечаем за животноводство, за полевые работы, культмассовые мероприятия, за образование и еще бог знает за что, а у вас была одна забота — создавать кооперативные хозяйства. Мы завалены работой, а вы…

Стул заскрипел, секретарь всем корпусом повернулся к инструктору — давно с ним так дерзко не разговаривали. Сердце его сжалось от боли и обиды — обиды за свое поколение, которое не щадило сил, если надо было, жертвовало жизнью в тяжелые дни первой пятилетки. К тому же Ивко ловчил — хотел замазать свои ошибки, выйти сухим из воды.

Секретарь открыл было рот, чтобы отругать зарвавшегося юнца, но вдруг почувствовал себя таким старым, таким умудренным рядом с этим парнем, что замолчал и дрожащими руками стал перебирать лежащие на столе бумаги. В кабинете воцарилось неловкое молчание. Воздух за окном был исполнен голосами, звуками шагов, казалось, весь город вышел на улицу. Зазвонил телефон. Секретарь поднял трубку и услышал голос жены.

— Иду, — сказал он, — через несколько минут буду в парке. — Нет, не опоздаю…

Он повесил трубку, мельком взглянул на инструктора и удивился: парень строго смотрел ему в глаза, и секретарь почувствовал, что тот не хитрит, а искренне уверен в том, что никто не загружен, как он. Взгляд секретаря посветлел, на его сухих губах появилось подобие улыбки.

— По-твоему основать кооператив не бог весть какая трудность? Да?

Ивко Младенов храбро кивнул. Секретарь покачал головой и, вспомнив что-то, улыбнулся грустно и немного насмешливо.

— Я знаю одного человека, который в то время был инструктором, таким же молодым, как ты. Только он носил кепку, а вместо пера — цветочек. Перед тем как стать инструктором, он был сапожником. После Девятого сентября он пошел работать в околийский комитет, а там — по деревням, в старой одежонке, со справкой об окончании трех классов.

Секретарь закурил. Ивко не стал задавать вопросов, он слышал, что секретарь молчалив, скрытен, скуп на излияния, на совещаниях говорит мало, только о работе, никогда никому не рассказывает ни о себе, ни о своих близких…

— Район этого инструктора походил на твой, — продолжал ровным голосом секретарь, — был богат пахотными землями, дубовыми лесами и пастбищами. Большинство крестьян были зажиточными, предприимчивыми, знали толк в земледелии, кроме того занимались и бочарным делом. Они стояли за свой, личный интерес, били детей за сломанное тесло, из-за кривого гвоздя враждовали годами. Среди них-то и начал работать инструктор — без клочка собственной земли, без крыши над головой, уверенный в себе, решивший доказать людям, на что он способен, убежденный, что нет ничего легче, как основать кооператив. Он воображал, будто поговорит с людьми, и те тотчас поймут, в