Гурии - Камель Дауд

мостовую, все женщины, высунувшиеся из окон других этажей, я уверена, вспомнили древнюю историю нашего женского рода. Одна из девушек держала в руке кожаную черную сумочку, цеплялась за землю, кричала, а ее красные ногти сверкали на солнце. Каждый раз, когда мне плохо, моя память разбивается вдребезги, как зеркало, предметы беспорядочно рассыпаются, и потом мне удается собрать лишь мелкие части, но никогда не получается их заново склеить. Ее светлые волосы метались, словно священное пламя, и я вспомнила, что, когда неделю назад она пришла ко мне на укладку, Ханана поморщилась от запаха ее потного тела. Другая девушка, с упрямым видом и закрытыми глазами, будто отказывалась смотреть на происходящее. Она молча опустилась на колени, одна туфля в руке, другая свисала с ноги. Третья, худая брюнетка, вопила не переставая. Она пыталась вырваться от окруживших ее мужчин, расширяя вокруг себя круги страха и ненависти. Люди не шевелились, окутанные паутиной ужаса, а стены нависли над толпой, чтобы ничего не упустить.

Полиция примчалась с визгливо голосящей сиреной. Мужчины загалдели, принялись тыкать пальцами в грешниц. В этих трех женщин, выгнанных из квартиры на пятом этаже. «Это скандал!» — произнес один. «Думают, что им все позволено по воле Господа!» — пояснил другой. «Не хотим, чтобы наши дочери были такими», — поспешил пуститься в объяснения местный житель, обращаясь к полицейскому, размахивающему портативной рацией. Окна быстро захлопывались, чтобы мужчины не разглядели слишком испуганные или странно довольные лица женщин; даже меня пробрала дрожь. Если хотя бы один мужчина посмотрел на мой салон, всеобщий гнев, не найдя иного выхода, обрушился бы волной на стены парикмахерской. Девушки были моими клиентками, они приходили подготовиться к «ночной жизни», свободные, чудесные, будоражащие. Я подкрашивала, наращивала ресницы, делала эпиляцию ног и интимных зон, прихорашивала тела, в которые впивались мужчины. В сером призрачном свете полицейский направился в середину внутреннего двора, туда, где его ждали три строптивые юные женщины, еле стоящие на ногах, видимо, им было не впервой. Их погрузили в машину. А потом пошел дождь.

Но оказалось, это не сильный дождь, не крупные капли, способные напитать корни.

Нет.

С неба падало совсем другое. Сначала шелковые платья медленно кружили, словно воспоминания, потом косметические наборы громко шлепнулись на тротуар, а за ними последовало и остальное: духи, сумочки, зеркальца, помады, чулки, юбки, бусы, туфли на каблуках, парики… Все летело с пятого этажа, и этот ливень, казалось, понемногу успокаивает толпу мужчин и, согласно их законам, очищает воздух и квартиру. Некая рука решила скинуть это вниз, выбросить все, что принадлежало трем девушкам, их гардероб и то, чем они создавали красоту и шарм. Из этого скопилась куча, мужчины тыкали в нее пальцами и вели долгие возмущенные разговоры. Следы этого дождя оставались еще два-три дня, дети забавлялись с ними, используя их как тряпки, делая мячики или пытаясь их продать. Квартира еще долго стояла пустой, открытой настежь, с расколоченной дверью, будто зияющей дырой в гортани.

Видишь ли, моя сардинка, меня трясло от страха. Здесь все хрупкое, над нами все еле держится. Меня, мою парикмахерскую и моих двух коллег спасает лишь эта пустота в моем теле. Чудовищная улыбка до ушей, обозначающая немой хохот.

15

Она опять мне позвонила. Ничего толком не сказала. Описала серое брюссельское небо и напомнила, чтобы я не забыла оплатить электричество, чтобы крепко закрывала на ночь двери, держалась подальше от людей, ставила машину прямо под балконом, лучше самой за ней наблюдать, а то ведь охранник Тайеб — разгильдяй. Велела мыть руки гелем перед тем, как менять канюлю, протирать ее, убедила сходить в магазин, «потому что на этой неделе все закрыто», потом пообещала поскорее вернуться, как только подвернется билет. Может, сразу после праздника Ид аль-Адха, и уточнила: «это в худшем случае». Но ни слова об операции! Ни одного. Ни слова о хирурге. Значит, она его не видела или поняла, что надеяться не имеет смысла. На своем внешнем языке я начала ворчать, ржать, блеять, пищать, мычать, реветь, мяукать, верещать (у меня в горле весь Ноев ковчег), и она сделала вывод, что я обнаружила тайное убежище ее извинений. Когда она мне объяснила, что вернется, как только найдется билет, мой живот сжался и меня осенило, что надо поторапливаться. Перерезать тебе горло с помощью трех таблеток. Сделаем это, девочка моя, не позднее Дня жертвоприношения, ни часом дольше. Хотелось бы закончить историю, время поджимает.

16

Нужно найти кого-то, кто починит жалюзи. Не факт, что получится, накануне праздника никто не работает. К тому же людям не нравится вмешиваться в подобные дела. Я теперь вся в желтой краске бесчестия. Соберем осколки стекла и подождем, пока улица немного опустеет по такой жаре.

Распахиваю окно парикмахерской. Чувствуешь запах? Вот уже неделю город воняет кишками испуганных животных. В центре города ничего не заметно, но пригороды, кварталы, названные в честь мучеников войны с Францией (сложившие голову в моей войне этого права не удостоились), похожи на скотные дворы, откуда доносится невыносимое блеяние. Осталось три дня. Убить или быть убитой? Я должна решиться. Подними свой носик и вдохни: отовсюду запах мокрого сена, навоза, лепешек, раздавленных ботинками или шинами. Ты унесешь с собой лишь этот запах нашего мира. А еще к тебе прилипнет едкий страх и галдеж животных рядом с толпящимися покупателями, которые хотят их сожрать. Бараны не могут спастись, у них нет больше крыльев, чтобы улететь живыми на небеса. Прислушайся еще. Сквозь уличный шум можно различить еле слышное блеяние. Он стонет на своем древнем языке, стоя на балконе слева от парикмахерской. Эти несчастные создания тоже жалуются на судьбу, уготованную им Всевышним. Скоро их положат на землю и быстро зарежут под крики детей.

Никак не могу отделаться от этой картины, словно кто-то пытается этим видением обратиться ко мне. Оно возвращается во мне каждый год образом, который, видимо, нечто большее, чем просто воспоминание.

17

В раю гигантские деревья, реки, зеленые светлые луга, но людей нет. Может, так даже лучше? Я проглочу три таблетки, и ты вернешься к жизни среди листвы и меда. Тебя окружат счастливые томные женщины, ты попадешь в великое царство гурий, где нет менструаций, перхоти, волос на ногах. Почти все имамы говорят об этом по пятницам, расписывая тысячу и одну прелесть обители, предназначенной для правоверных. О, гурии, для вас будут бескрайние дали золота и драгоценных камней, там