Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

вечер, наполненный теплом и весной. Сколько таких вот вечеров предстоит одиноко встретить мне? За пять лет учебы Полины их будет много-много…　

— Товарищ, — кто-то позвал меня.　

Я оглянулся. Ко мне подошел тот парень — из средней комнаты.　

— Может быть, зайдете к нам? — предложил он. — Тем временем и Полина придет с девушками.　

— Так она не одна ушла? — быстро спросил я, и от одного этого предположения мне вдруг стало легко и радостно.　

— Они всегда ходят втроем: Полина, Неля и Люся.　

В комнату мне идти не хотелось.　

— Спасибо. Я подожду здесь. Воздух, знаете…　

— Да? Ну, тогда я пойду, — и он как-то беспомощно посмотрел на меня сквозь стекла очков, будто сказал, что ничем помочь не может, и неуверенно удалился, а я, увидев, что скамейка, где сидели студенты, освободилась, присел. Откинулся на выгнутую спинку, вновь огляделся. У входа в общежитие над раскрытой настежь дверью ярко горела лампочка, очерчивая светлый полукруг на земле и асфальтовой дорожке. Из окон слышалась музыка, на улице позванивал трамвай. Мимо проходили в общежитие девушки. Ожидая Полину, я невольно вспомнил первую встречу.　

…У нас в забое все было готово, чтобы «палить по породе», а газомер почему-то опаздывал. Мы спешили, и бригадир Данилыч уже собирался «пальнуть» под свою ответственность, но его удержали. Наконец в густой темноте штрека плавно заколыхалось желтое пятно лампы: кто-то шел к нам.　

— Митька плетется, — сердито заметил Данилыч. — Взбучку надо дать, чтобы шибче ходил.　

Но я видел, что идет не Митька-газомер, а какая-то девушка. Под грубым брезентом угадывалась гибкая фигура — так она уверенно двигалась среди остатков неубранной породы. «Ишь ты! Новенькая, а как дома», — подумал я.　

— Ваш газомерщик болен, я из третьей лавы, — представилась девушка, подходя к бригадиру.　

— Ладно, — сказал Данилыч. — Давай того… шибче замеряй.　

Девушка откинула назад голову, подняла продолговатую коробку в кожаном чехле и принялась, как пульверизатором, грушей нагнетать воздух. Потом опустила прибор и, прильнув глазом к круглому оконцу, замерла.　

— Доченька, быстренько, — торопил Данилыч. — Работа, она не ждет.　

— У меня, между прочим, тоже работа, — возразила девушка, спокойно занимаясь своим делом.　

— Да какая там работа, — махнул рукой Данилыч. — Это того… одна формальность…　

— А вот из-за этой формальности и придется подождать: взрывать нельзя.　

— Сколько метана? — спросили мы.　

— Полтора процента, — ответила девушка. — Нужно хорошенько проветрить забой, — распорядилась она. — А потом замерим снова.　

— Нет, так не годится, — неуверенно заупрямился Данилыч. — У нас темпы, а ты их сдерживаешь.　

— Не темпы, — она сделала паузу и улыбнулась бригадиру, — сдерживаю от нарушения правил техники безопасности.　

Данилыч не любил, когда ему перечили, но тут пришлось подчиниться и проветрить забой.　

…И вторая встреча у нас была случайной. Однажды на наряде «прорабатывали» Петра Журбу, плитового. Он где-то набедокурил, и его задержали дружинники.　

Стоит парень перед шахтерами с расстроенным лицом и слова сказать не может. Тогда поднимается с корточек Тетушкин, подходит к Пете и, приложив рупором руку к своему уху, участливо так спрашивает:　

— Выпил, внучек, лишнее? Ась? Компот с горилкой попутал, а? Ай-ай-ай… — парень опускает голову еще ниже, а по нарядной пробегает смешок, и тут Тетушкин меняет тон, — чтоб всю жизнь не путал, матери напишем, пусть разъяснит сынку, что к чему… Согласны, братцы?　

Но быстрее всех подает голос Петя:　

— Простите, не буду больше…　

Тут бы и конец обсуждению, однако Тетушкин не отстает от парня:　

— Так какой же все-таки на вкус компот, внучек?　

А Петя, повеселевший и приободрившийся, шутливо отвечает:　

— Горький… — и пытается уйти с возвышения.　

— Постой, постой, внучек, а водка, какая же она?　

Петя озорно улыбается:　

— Сладкая.　

Кругом оглушительно смеются, а Тетушкин в ужасе взялся за голову, что означало: совсем пропал парень… И в этот момент над серыми фибровыми касками в самом центре собрания вдруг взметнулась рука и женский голос звучно произнес:　

— Несерьезно! Очень даже несерьезно!　

И когда говорившая встала с места, я узнал в ней девушку, которая приходила к нам в забой.　

— После такого обсуждения, — продолжала она, — многим захочется попробовать водку…　

— Здесь всем известно, — перебил я, подхлеснутый неведомой силой, — что, кроме вреда, водка ничего не приносит…　

— А вот Петр Журба не знал, — склонила она голову в маленькой каске, — и не узнает как следует, если будем шутки шутить.　

Она, по-видимому, была права, и я не стал ей больше возражать…　

…Часы показывали десять минут двенадцатого, но я продолжал сидеть.　

— Он еще здесь! — услышал я чей-то радостный голос и оглянулся.　

Лавируя между стволами акаций, ко мне бежала Полина. Я бросился навстречу.　

— Приехал, Мишенька! — радостно улыбаясь, говорила Полина.　

— Где ты была? — спросил я.　

Но вместо нее ответили подошедшие девушки.　

— Здравствуйте, Михаил Тарасович. — Мы были в театре.　

— И еще дальше, — смеясь, сказала Полина. — На самом «Тихом Доне».　

— А после? — язвительно спросил студент, обращаясь к Неле и Люсе.　

— Значит, это вы их обнаружили? — шутливо спросил я студента, чувствуя в нем своего единомышленника.　

— Да. И знаете как? Путем логического мышления.　

— Он весь вечер упражнялся в логике, — сказала Неля. — Завтра определенно получит двойку по химии.　

— Да? — Сережа снял очки, беспомощно посмотрел на всех. — Ну, тогда я пойду, — сказал он. — До свидания, — и ушел в общежитие.　

— Хороший парень, — заметила Полина.　

— Симпатичный и чуткий, — добавил я.　

— И ничего подобного, — не согласилась Неля. — Противный.　

«Бывает, что и так начинается любовь», — подумал я, глядя на худенькую, веснушчатую Нелю.　

— Мне надо ехать, — вдруг отозвалась молчаливая Люся.　

— Куда это еще ехать, на ночь глядя? — удивился я.　

— К сестре. Всего три остановки трамваем.　

— А я пошла к подруге, — сказала Неля. — Давно не виделись.　

— Спасибо вам, девушки, за добрые побуждения поблагодарил я. — Но в этот раз я отправлюсь в гостиницу, а вы — к себе в комнату.　

— Миша, — сказала Полина, — все уже решено, и ты, пожалуйста, не вмешивайся.　

Мы остались вдвоем.　

— Ты на меня не сердишься? — спросила Полина, заглядывая в глаза.　

— Я никогда не сержусь на тебя, Поленька.　

— Неправда. Когда я подошла к тебе, ты был сердитый и нехороший.　

— А теперь?　

— Самый наилучший.　

Я бережно обнял ее за худенькие плечи и притянул к себе. Она спрятала голову у меня на груди и затихла. Ее теплое дыхание согревало, а тонкий запах волос, смешанный с неизвестными мне духами, кружил голову. Она крепче прижалась ко мне.　

— Знаешь, Миша, в театре ты был со мной, — шептала она. — Музыка и ты… больше никого, никого…　

На дорожке редко маячили прохожие, в окнах гасли огни, а мы стояли, прижавшись друг к другу, среди засыпавших акаций, и я слушал сбивчивый шепот Полины:　

— Девочки