Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Мы прошли квартал, и вдруг из магазина, прямо перед нами появилась Ангелина Казимировна с какими-то свертками в руках. Она взглянула на нас, но сделала вид, что не заметила, и быстро села в «Волгу», которая стояла тут же у обочины тротуара. Машина сразу тронулась с места и умчалась. Кроме водителя, я заметил еще какого-то мужчину. Куда и зачем они уехали? Ничего не понимая, я недоуменно смотрел вдоль улицы до тех пор, пока «Волга» не скрылась за поворотом.　

— Ты знаешь Ангелину? — спросила меня Нина.　

— Да, — односложно ответил я. — А ты откуда ее знаешь?　

— Однажды были вместе в одной компании…　

Мы поднялись на второй этаж. Дверь открыла седая старуха и, вглядевшись в мое лицо, спросила:　

— Вы у нас, кажется, впервой?　

В этом вопросе было что-то неприятное, и Нина тоже это почувствовала.　

— Ладно, бабушка, хватит примечать моих гостей.　

Старуха, недовольно ворча себе под нос, удалилась.　

— Соседка по квартире, — объяснила в комнате Нина. — Такая неуживчивая старушенция. Не нравятся ей, видите ли, посторонние люди. Ну что ты стоишь, Михаил, располагайся, как дома.　

Я стоял в нерешительности, не зная, как поступить, — уйти или остаться. Почему старуха так встретила незнакомого ей человека?..　

— Ну, садись же, Михаил, — сказала Нина, нечаянно прикасаясь грудью к моей руке и обдавая меня запахом духов.　

В комнате был полумрак от шторы, спущенной на окне. Я разглядел тахту, прикрытую тяжелым ковром, и опустился на нее.　

— Сейчас мы что-нибудь придумаем, — сказала Нина и выбежала из комнаты.　

Я открыл радиолу и поставил пластинку. Тихая музыка заполнила комнату, и постепенно на душе стало легко и покойно, будто все, чего я желал, к чему стремился, уже достигнуто.　

…Вот я познал все тонкости своей профессии и стал, как говорят, судьей строгим и справедливым, и нет для меня дела, которого я не смог бы разрешить… Весь опыт, все знания и мудрость Панаса Юхимовича стали доступными и мне. А вечером, когда слегка шумит в голове и чуть покачивает от усталости, я отправляюсь к себе домой и тихо открываю входную дверь. В мягком, рассеянном свете ко мне тянутся маленькие, нежные руки, руки Полины…　

— О чем это ты, Михаил, размечтался? — внезапно донесся до меня голос Нины. — Даже приемник выключить забыл. Хорошо, что есть автомат.　

— Да так, ни о чем…　

— Ты сейчас какой-то странный… Музыка повлияла, не иначе. Помнишь, как мы просиживали у рояля целые вечера?　

— Это были чудные вечера: Шопен, Лист, Чайковский…　

— Все можно повторить.　

— Вряд ли нам будет интересно…　

— Хорошая музыка не боится повторений.　

— Я имею в виду не только музыку.　

— Ну, ладно, не хочешь — не надо, — легко согласилась Нина. — Давай лучше закусим.　

— Зачем столько бутылок?! — удивился я, глянув на стол.　

— О, это не просто бутылки, — успокоила меня Нина. — Вот эта — с «Бенедиктином», эта — с «Юбилейным», эта — с «Шампанским», а эти — с «Березовской». Как тебе нравится мой ассортимент?　

— К сожалению, слабо в этом разбираюсь. А ты, я вижу, преуспела.　

— О, я и тебя научу.　

— Вряд ли…　

— Нет еще такого мужчины, которого не привлекло бы вино и женщины. Я имею в виду настоящего мужчину.　

— Тогда я — не настоящий. Вино меня не привлекает.　

— А женщины? — она чуть наклонила набок свою голову, глаза ее стали томными.　

— Не знаю.　

— Так узнай, — и она, не меняя выражения своего лица, приблизилась ко мне. — Узнаешь, а потом… разочаруешься, — прошептала она после минутного молчания, и лицо ее вдруг стало грустным. — Я вот стараюсь, хочу тебя угостить, а ты как будто безразличен.　

— Нина, ты зря все это…　

— Михаил, не говори неправду. На свете все наоборот, и к этому я уже привыкла. Давай, — она подошла к столу и налила чего-то в бокалы. — Выпьем за старую нашу дружбу?　

Когда Нина работала пианисткой во Дворце культуры на «Капитальной», мы дружили…　

— Старая дружба — это хорошо, — я взял бокал. Мы чокнулись. Я отпил немного.　

— Не нравится? — спросила Нина, кивнув на бутылку с ликером.　

— Лучше водка. Та сразу делает человека глупым.　

Нина откинулась на спинку стула.　

— Никогда не думала, что, став судьей, ты сделаешься сухарем, — она язвительно засмеялась.　

«Зачем я очутился здесь? Нужно сейчас же уйти», — пронеслось в голове.　

Нина на несколько минут выскользнула из комнаты и появилась снова, переодетая в светло-вишневый халат, который еще эффектнее выделял ее изящную фигуру.　

Она села за рояль. Я подошел и встал сбоку. Играла она по нотам незнакомые мне вещи. Музыку я любил. Но в эти минуты мне было все равно, что она исполняла. Звуки то грустные и нежные, то бодрые и суровые вылетали из-под ее рук. Мне чудилось неизвестно что — время остановилось, и мысли занемели, жило лишь сердце. Вот ее руки заторопились, заволновались и, дернувшись вверх — вниз, устало повисли. Bce это случилось так, как будто яркий свет вспыхнул в темном окне и потом внезапно погас.　

— Вот так кончится моя жизнь, — прошептала Нина, голова ее запрокинулась, глаза были закрыты.　

— Ты недовольна своей жизнью, Нина?　

— Нет.　

— Почему?　

— Она у меня грязная.　

— Но ведь ее можно изменить! Надо! — сказал я и почувствовал жалость к этой заблудшей женщине. Мне не хотелось больше оставаться здесь ни минуты, и я попрощался с Ниной.　

* * *

Перед концом работы позвонил Василий Захарович.　

— Завтра на утреннем наряде твоя беседа: «Любовь, брак и семья». Объявление вывешено.　

— Ладно, — согласился я.　

Наутро я уже отправлялся на наряд. В поселок заглядывало раннее солнце, дома были ярко освещены. На улице лежали прохладные тени. Я плохо спал, рано проснулся и, быстро одевшись, поспешил на свежий воздух, чтобы привести в порядок свои мысли. С чего начать, что рассказать в первую очередь — я так и не решил. Ничего подходящего не приходило в голову и на улице. Однако я чувствовал, как рождается спокойствие — то главное, чего очень часто не хватает людям, когда они принимаются за трудное дело. Да и почему я должен нервничать, когда кругом удивительная тишина, ярко светит солнце и шахтеры, весело улыбаясь ему, идут на работу.　

Меня слушали с интересом.　

— Жизнь людей без любви, без счастья материнства и отцовства была бы неполной и безрадостной…　

Здесь были отцы, матери, жены, девушки и парни.　

— Брак по любви крепок и нерушим. Так почему же иногда проходит любовь, настоящая, сильная, и люди становятся чужими?　

Я не собирался, да и не мог бы ответить на этот извечный