Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Взявшись рукой за лоб, она отошла в глубь комнаты, несколько минут помолчала, потом спросила:　

— Это правда, что ты прогуливался с Ниной Юзвук на «Красной Звезде»?　

— Да.　

— Хорошо. Еще один вопрос. Зачем ты был у нее в квартире? — и, не дожидаясь моего ответа, заговорила: — Мне все известно… я все передумала… я, я… Можешь жить, как хочешь: гуляй, пей! Приходи домой, вот… как сегодня!　

— Нигде я не гулял, Поленька, — сказал я. — Весь день и вечер читал одно запутанное дело. Что же касается Нины Юзвук, то это просто смешно…　

— Смешно? — не скрывая своего презрения ко мне, спросила она. — Молчишь? Не было у тебя любви ко мне. Прощай!　

Бесшумно открылась и закрылась дверь…　

* * *

Утром не стало легче и ко мне не пришла та мудрость, на которую очень часто рассчитывают люди. Я совершенно не представлял, что делать дальше.　

Холодная вода из-под крана немного освежила. Я вышел на улицу. Был пятый час утра.　

Я шел без всякой цели, повинуясь безотчетной потребности двигаться, и очутился около общежития, где раньше жила Полина. Может быть, она здесь и сейчас? Не могла же она уехать среди ночи!　

Вот и знакомое окно. Одна створка его открыта внутрь. Я должен дождаться Полину. Еще года два назад я точно вымерял, что от одного угла общежития до другого — шестьдесят шесть шагов. Но теперь их было то меньше, то больше… Я перестал считать.　

Вдруг гардина, приподнятая чьей-то рукой, отодвинулась в сторону, и я, вздрогнув, замер. Показалась взлохмаченная голова Сони Цыбулько, одной из трех девушек, живших в комнате с Полиной. 　

— Приветик, — поздоровалась она и зевнула. — Кого-нибудь ждешь? Надо дома ночевать. Еще чуть свет твою Полину один молоденький паренек усадил в кабину грузовика и умчал… Так-то.　

— Полина о чем-нибудь говорила?　

— Известно о чем: все о тебе. Будто где-то ты там задержался по службе, а она не знала и напрасно приехала.　

Забыв о Соне, я заторопился вдоль улицы.　

В степи, за поселком, было ветрено и одиноко. Я бродил долго, до начала рабочего дня, потом спохватился и поспешил в суд.　

Сотрудники были на местах, и от этого стало как-то легче, спокойнее. Правда, Маша пристально посмотрела на меня, словно спрашивала: в чем дело? Я бодро кивнул ей, чтобы не выдать своего угнетенного состояния, и зашел в свой кабинет.　

В субботу я поехал к Полине. Но увидеть ее не удалось. У студентов начались летние каникулы, общежитие опустело.　

Я постоял на асфальтной дорожке, с грустью оглядел скамейку, на которой совсем недавно ждал Полину. Скамейку отремонтировали и окрасили в желтый цвет, она стояла как новенькая, видно, еще никто на ней не посидел. У меня тоже не было желания сесть, и я медленно пошел вдоль аллеи.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

За барьером скамьи подсудимых под охраной двух милиционеров сидит Лозун. Он острижен, и от этого его красные уши оттопыриваются еще больше.　

— Ваша фамилия, имя и отчество, подсудимый?　

Лозун отвечает коротко и быстро, с какой-то беззаботностью, казалось, нисколько не интересуясь тем, что будет дальше.　

Часть свидетелей не явилась. Прокурор Титенко, который, к моему удовольствию, поддерживал обви-

нение, согласился начать слушать дело без них. Того же мнения придерживался и адвокат Торчковский. Но Лозун выразил свое отношение к свидетелям совсем иначе.　

— Мне свидетели не понадобятся, — сказал он.　

Намек был слишком очевидным.　

Я переглянулся с Титенко: «Чего он хочет?» Свидетели могли не понадобиться лишь в том случае, если бы суд отложил слушание дела в самом начале. У меня такого намерения не было. Тогда что же имеет в виду Лозун? Я не мог разгадать замысла подсудимого и начинал нервничать. Титенко кивнул. «Спокойнее», — говорил его взгляд. Отложив карандаш в сторону, я спросил Лозуна:　

— У вас есть ходатайства, подсудимый?　

— Да, — поспешно ответил он, высоко вскинул голову и отчетливо без запинки заговорил: — Я прошу вас, граждане судьи, вызвать и допросить гражданку Климову из города Караганды, у которой я находился в ночь с 12 на 13 февраля, то есть именно тогда, когда произошло убийство. — И еще прошу вызвать и допросить Олю и Раю, моих соседок в хуторе Соленом, фамилий которых я не помню. Платок, изъятый у меня, принадлежит Оле, она вместе с Раей была в моей комнате, и у нее из носа пошла кровь…　

— Вы хотите сказать, что на платке кровь вашей соседки Оли? — уточнил я.　

— Совершенно верно.　

Я предложил сторонам высказать свои мнения.　

Титенко спокойно встал и, упираясь руками в столик, заявил:　

— Давайте, товарищи судьи, исследуем все доказательства, а потом будет видно, как поступить.　

Но Торчковский был другого мнения.　

— Начиная свою работу, суд должен иметь уверенность, что эта работа не будет проделана напрасно, — сказал он. — Можете ли вы, товарищи судьи, иметь такую уверенность? — он взглянул на нас, словно убеждаясь, поняли ли его, и ответил: — Нет, товарищи судьи. Какие бы ни собрали здесь доказательства (а вам известно, что их, к нашему огорчению, очень немного), мы не в состоянии решить дело без установления алиби подсудимого. На мой взгляд, проверить алиби вполне возможно. Подсудимый указал фамилию и даже адрес свидетельницы. И вам, товарищи судьи, остается только вызвать ее. Правда, это связано со временем, но, когда речь идет о судьбе человека, мы не должны считаться ни со временем, ни с расстоянием. Закон этого требует!　

— Прошу короче, адвокат Торчковский, — попросил я.　

Торчковский сдернул очки в золотой оправе.　

— Хорошо, товарищ председательствующий, я буду краток. Следует установить, чей платок найден у подсудимого и чья на нем кровь.　

Как решить первый трудный вопрос? Удовлетворить ходатайство? Но тогда нужно откладывать дело, чтобы вызвать свидетелей. Отказать? Это невозможно, здесь Торчковский абсолютно прав. Тогда — согласиться с прокурором… Я посовещался с одним заседателем — учительницей, с другим — пожилым машинистом паровоза. Они не возражали, чтобы дело продолжать слушать, а ходатайство решить в конце судебного следствия. Пусть некоторая работа будет проделана, как выразился Торчковский, напрасно (и напрасно ли), но суд должен во всем разобраться.　

Обвинительное заключение, написанное на десяти страницах, в зале выслушали затаив дыхание. Когда я окончил чтение, люди возбужденно заговорили, послышались выкрики:　

— Он обоих убил!　

— Нечего выгораживать!　

Лозун вздрогнул и вцепился пальцами в барьер.　

— Подсудимый, вы признаете себя виновным?　

— Как же я могу признаться в том, чего не делал? — сказал Лозун, стараясь казаться