Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

я пошел тише. Тут не так сильно дула струя и ничто не толкало вниз. Только приходилось время от времени нагибать голову, чтобы не ушибиться. Вот и знакомая площадка. Партия вагонеток, нагруженных искрящимся на свету антрацитом, подготовлена к спуску. С рудничного двора доносится глухой шум, словно где-то далеко низвергается водопад. Там идет горячая работа. Я останавливаюсь возле главного штрека. Здесь под серыми бетонными сводами смело выпрямляюсь во весь рост и шагаю к стволу. Навстречу течет яркий люминесцентный свет, с непривычки глаза жмурятся. Серебристыми лентами лежат две колеи рельсов, упираясь на повороте в твердо очерченный полукруг. Я слышу, как шумит вода. Смотрю влево. Шатровая крыша ведет к водосборнику, где за решеткой полукругом разлилось озеро. Но здесь оно не для красоты. С ним ночью и днем воюют насосы, их стук отчетливо слышен.　

Вереницы пустых вагонеток преграждают мне путь, и я, задевая плечом мокрую бетонную стенку, пробираюсь вперед, вижу первые груженые вагонетки. «Уголек пошел», — с удовольствием отмечаю я, любуясь ловкой работой плитовых. В их руках вагонетки поворачиваются, будто игрушечные.　

Рудничный двор жил своей напряженной рабочей жизнью. Я должен был как-то вмешаться в эту жизнь, но мне все казалось правильным и на своем месте. Впрочем, что за шум?　

Оказывается, забурилась вагонетка с углем. Ее окружили человек пять, пытаясь поставить на рельсы. И не успел я подойти, как авария была устранена. Я пошел дальше. Вот и площадка на штреке, откуда бригада Данилыча начала пробивать уклон. Не побывать у ребят на проходке, с которыми надолго нажиты твердые мозоли, я просто не мог.　

И опять вниз.　

В авиации — там все выше и выше — к звездам… В шахте — все ниже и ниже — к недрам. И пусть здесь путь медленнее, но от этого он не менее важен и полезен.　

По сторонам свежие ряды стоек, остро пахнет сосной; рельсы, словно капроновые нити, тянутся в темноту. Я шагаю по твердой, скользкой почве, как моряк по наклонной палубе, привычно и уверенно. Значит, не разучился еще ходить по выработкам и если надо — готов хоть завтра взяться за электросверло, скрежет которого доносится снизу. «Бурят по породе», — определяю я и ускоряю шаги. Рельсы и сосновые стойки кончились, и впереди — серая с малиновым оттенком стена породы, освещенная аккумуляторными лампами. Она наглухо отрезала доступ к недрам. Но люди, обнаженные до пояса, яростно наступают на вековые глыбы, и им не до меня…　

— Привет, хлопцы, — громко говорю я.　

Из-за вагонетки вдруг выпрямилась загорелая спина, на меня уставился небольшого роста паренек.　

— Ребята! — звонко крикнул он. — К нам пришел Михаил Тарасович!　

Торопливо обходя вагонетку, я споткнулся о целый ворох неубранной породы и чуть не упал, но Саша Хвостиков ловко подхватил меня под руку, приговаривая:　

— Осторожненько, товарищ судья, здесь камешки набросаны…　

— С камешками надо поступать вот так, — и я обеими руками приподнял из-под ног увесистый　кусок песчаника и грохнул его на дно вагонетки. — Понятно, товарищ Хвостиков?　

Но Саша и глазом не моргнул, а услужливо протянул мне лопату и вежливо предложил:　

— С помощью инструмента, оно, знаете, удобнее…　

Отступать не годится, и я, окруженный улыбающимися проходчиками, энергично заработал лопатой. Серые влажные куски породы матово блестели, и, чем больше я грузил их, тем все тяжелее становились они, а вагонетка еще не была заполнена и наполовину. Ручка лопаты жгла ладони, пот заливал глаза. Как видно, сказывался долгий перерыв в работе, но я не сдавался. Наконец вагонетка была полна.　

— И нечего тут захламлять забой, — сделал я выговор Саше Хвостикову. Но на помощь своему заместителю бригадира пришел молодой паренек.　

— Это ночная смена нам оставила.　

— А ты откуда такой взялся в бригаде? — спросил я, любуясь буграстыми мышцами рук паренька.　

— Наш Митя — боксер, — похлопал парня по плечу Саша Хвостиков. — Первое место держит.　

— По области?　

— Пока у нас в бригаде.　

Все смеялись, кроме паренька: он был серьезен, и я, глянув на его увесистые кулаки, примирительно сказал:　

— У Мити все еще впереди.　

В забое не было Данилыча — это я увидел сразу, как только пришел, и подумал, что он куда-нибудь отлучился. Но Данилыч не появлялся. Неужели заболел?　

— Наш Данилыч в комсомольцы подался, — шутливо ответил на мой вопрос Саша Хвостиков. — Опыт передает…　

Мне тоже нужно было побывать в комсомольско-молодежной лаве, о которой говорил Василий Захарович, и я стал прощаться с ребятами. Но не так-то легко оказалось уйти от них. Вопросы так и сыпались со всех сторон: хорошо ли защищаю рабочих людей, не сажаю ли в тюрьму невиновных, не миндальничаю　ли с бандитами и хулиганами и почему «прикрыли» дело убийцы матери и отчима (они имели в виду Лозуна). Я старался отвечать как можно короче и понятнее, а сам видел, что нужно было отчитаться перед шахтерами, объяснить им, что и как делает народный суд. Напоследок ребята поделились своими новостями. И самой приятной из них была та, что они изучили до «последнего винтика» новую проходческую машину, и не сегодня-завтра она будет в уклоне. И вот тогда они покажут класс!..　

Меня то и дело встречали и обгоняли электровозы с партиями порожняка и груза, заставляя жаться к железобетонным стойкам. Внезапно приглушенный гул настиг меня и, обгоняя, покатился дальше. Я остановился и прислушался. Гул прекратился, но эхо принесло его обратно многоголосым и менее отчетливым. Впечатление было такое, будто высыпали породу в огромный железный бункер. И вдруг все стихло. Догадка обожгла меня: что-то случилось там, в районе шахтного двора. Я, спотыкаясь о шпалы, побежал вперед:　

Впереди беспорядочно мелькали бледные пятна аккумуляторных ламп. «Свет погас, — догадался я. — Значит, случилось что-то серьезное».　

Когда я присоединился к шахтерам, ими уже было принято решение ехать к главному стволу. Я попытался выяснить, в чем дело, но никто ничего не знал. Телефон не отвечал. Вскоре подошел поезд из вагонеток для перевозки людей.　

Мы ехали быстро, но мне хотелось еще быстрее. На дне вагонетки, составленные одна к другой, светили наши лампы, и от этого еще непроницаемее была темнота. Вот луч электровоза желтым кругом отпечатался впереди, быстро увеличиваясь, густой частокол крепления летит навстречу. «Крутой поворот», — вспоминаю я, и точно: желтый круг, растягиваясь, бежит в сторону и снова врезается в густую как деготь темноту. Еще один поворот, и поезд мчится под гулкими и высокими сводами шахтного двора.　

Около подъема собрались шахтеры. Начальник шахты Ломов спешно давал наряд. Из его распоряжений я понял, что авария. Это подтвердил и сам Ломов:　

— Авария очень серьезная, — и я увидел