Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Только яснее и короче.　

— Почему арестовали Бэлу Викторовну?　

Ткачев помрачнел, угрюмо склонив голову.　

— Ты считаешь, что ее арест необоснованный? — быстро спросил он и в упор посмотрел на меня.　

— Да, — без колебаний ответил я. — Бэла Викторовна не скрылась бы от следствия и тем более не стала бы вмешиваться в его ход. А кроме того, на мой взгляд, вина ее очень сомнительна.　

Ткачев как-то весь просветлел.　

— Однако ты, товарищ Осокин, задерживаешь меня, — он открыл дверку, сел в машину и уже на ходу сказал: — Видишь, сколько у нас общих интересов. Чаще нужно бывать в горкоме. Пока!　

Мне хотелось еще сегодня увидеть Василия Захаровича и потолковать с ним.　

Поздно вечером я уже был у дежурного по шахте и разыскивал парторга. Из отметочной сообщили, что он недавно выехал на-гора и сейчас, по-видимому, в бане. Там я и нашел его.　

Ночью было душно. Весь день небо заволакивали тучи, но дождь так и не пошел. Хотелось прохлады, а она таилась над головой, совсем близко в плотном черном небе, и дразнила запахами приближающейся влаги.　

Василий Захарович ладонью потирал открытую волосатую грудь, шепча:　

— Чего-нибудь холодненького бы…　

Парторг был доволен моим решением посвятить целый день шахте. Хотя ничего из ряда вон выходящего и не случилось, но мне, по его мнению, не следовало терять связи с коллективом…　

— Только вот не пострадает ли твоя судейская работа? — обеспокоенно спросил он. — Кто ее будет выполнять?　

— С этим все в порядке, и я весь в вашем распоряжении. Хоть сейчас могу включиться в «ДПД».　

— Тогда ты опоздал, Миша, — улыбнулся парторг. — Со всевозможными днями: повышенной добычи, цикличности и тому подобными, — мы, считай, уже покончили.　

— Решение бюро помогло?　

— Очень. Особенно против некоторых руководителей из треста, которые любят штурмовщину.　

— Но у вас ведь не ладится, вон и звезды не видно, — показал я в душную черноту ночи. И вдруг оттуда блеснул яркий ослепительный свет, раздался сухой треск. В лицо дохнула прохлада, и по крышам застучали крупные дождевые капли. Василий Захарович схватил меня за руку и увлек под густую крону акации. Мы прислонились к теплому шершавому стволу, а над головой уже шумел дождь. Молнии озаряли темную громаду надшахтного здания и погасшую звезду над бункерами.　

— Вот тебе и не видно, — пошутил Василий Захарович, — ничего, зажжется. Сегодня вступила в строй новая лава, двести пятьдесят метров линии забоя. Ты　понимаешь, Михаил, что это значит? — Он крепко сжал мой локоть. — А народ там — комсомольцы. Чтобы ускорить нарезку, сняли часть людей с добычных участков и бросили в новую лаву. Отсюда и временный срыв с планом. Понятно, товарищ народный судья?　

Плотный, словно струя из шахтного насоса, ливень держал нас в плену под акацией. Вода шумно булькала и переливалась, слышались раскаты грома. Мы еще не говорили о Бэле Викторовне, хотя я чувствовал, что Василию Захаровичу не терпится… У меня не было ничего утешительного, и я оттягивал разговор.　

— Ну, как там, что-нибудь слышно? — наконец спросил Василий Захарович.　

Я рассказал о своем разговоре с Бовой.　

— Она могла ошибиться, что-то упустить, но совершить преступление — никогда! — торопливо сказал Василий Захарович и, сразу успокаиваясь, закончил: — Сколько бы там ни собирали доказательств, это ни к чему не приведет. Можно ли доказать то, чего не было? — спросил он и тут же ответил: — Уверен, что нельзя.　

Я знал что иногда бывает можно. Сказать ему об этом, значит, подорвать его веру в справедливость. Я промолчал.　

Дождь перестал так же внезапно, как и начался, и все преобразилось. Небо очистилось, и на нем высыпали яркие звезды. Стало свежо, деревья блестели от капель. За ними стояли дома, мокрые и молчаливые.　

* * *

В половине седьмого утра я пришел на наряд: в брезентовой спецовке, каске, резиновых сапогах и с лампой-надзоркой. И словно не было долгого перерыва, будто по-вчерашнему знакомо выглядели люди.　

Здесь уже был Андрей Ляшенко со своей бригадой. Ребята окружили его плотным кольцом, и он, энергично жестикулируя, что-то объяснял им.　

Закончив наряд, Андрей подошел ко мне.　

— Побывал у Кретова, — неожиданно сказал он. — Что и говорить: грозен прокурор. Но когда я объяснил, что Бэла Викторовна никакая мне не родственница, успокоился… И не меньше получаса разъяснял мне задачи борьбы с расхитителями. Под конец нашей беседы я признался, что помощник завмага, Лариса Жукова, — моя знакомая и тоже возмущена арестом Бэлы Викторовны. Тут он опять взорвался. Но ничего — обошлось. И не успел я приехать на шахту, как Кретов уже справлялся по телефону в личном столе о том, кто я таков и не судился ли.　

— Значит, отбил Кретов охоту жаловаться, — пошутил я.　

— Наоборот, — он задумался, вспоминая что-то, и, цепко взяв меня за жесткий рукав спецовки, шепотом сказал: — Есть подозрение на одного человека, но об этом пока молчу…　

Наряд прошел приподнято и оживленно. Остались руководители шахты. Решали, кто куда направится. Позвонили из горкома. Ткачев интересовался, присутствует ли на наряде народный судья. Мне дали трубку.　

— Собираюсь в шахту, Денис Игнатьевич, — четко доложил я.　

— Как настроение у шахтеров?　

— Боевое.　

— Справятся они с планом, как ты думаешь?　

— По-моему, план будет перекрыт, — сказал я.　

— Перекрыт? — переспросил Ткачев и удовлетворенно пробасил: — Желаю успеха.　

— Сколько бы ни дали — все государству, — коротко заметил стоявший рядом Рыбин.　

Он не любил обещать наперед. Предложив нарезать лаву на своем участке, он ничего не сказал о том, что это даст. Но все знали: раз Рыбин предлагает — стоит над этим подумать. И вот в результате новая лава, а в ней впервые на шахте, да и в тресте, сквозная комплексная бригада…　

«Если бы суд не разобрался, — подумал я, — и посадил в тюрьму Рыбина на два года, как предлагал Кретов, то, возможно, и не было бы новой лавы…»　

Я направился в шахту. Пригнувшись, я спускался вниз, хватаясь за шаткие поручни. Ходок напоминал колодезь, круто уходящий под землю, которому, казалось, не будет конца. Ни звука. Впереди стояла густая темнота, она словно тормозила мое движение.　

Но я радовался. Вот иду в крамешной тьме и знаю, что не испугаюсь, не собьюсь. И сердце возбужденно стучит. Тут было что вспомнить…　

…Мы с Полиной поднимались вверх. Она впереди, следом я. Вдруг она оступилась и попала в мои объятия…　

Это было вот здесь, на самом крутом подъеме. Я переживаю все заново будто наяву и, если бы можно было остановиться, постоял бы, как тогда. Но по инерции иду дальше.　

По штреку