Стеклянный мир - Кун Кун

для отпугивания книжных воришек, у которых пусто в карманах. Из-за этого она чувствовала угрызения совести, когда, проведя пальцами по корешкам книг, выбирала самую странную и, как бедный ученый, читала ее, стоя в проходе. Но покупала она только пару тонких журналов в определенные дни каждого месяца. Журналы были либо мягкими и гибкими, как тельце рыбы-сабли, либо достаточно маленькими, чтобы спрятать их в мешковатых рукавах школьной формы. Чжоу Вэй приносила журнальчики домой крадучись, будто приводила постыдного любовника: просочившись через дверную щель, она поскорее запихивала их под матрас кровати.

Чэнь Сянлань обожала наводить порядок в квартире, которая стала похожа на пустынный каменный лес. Любые безделушки подвергались гонениям и помещались в выдвижные ящики или шкафы. Дозволялось остаться только отполированной мебели, громоздившейся подобно высоченным скалам. Даже крошечной спальне дочери и той не удавалось спастись от еженедельной уборки с полным форматированием. Вот почему Чжоу Вэй никогда не считала эту комнату своей в духе Вирджинии Вулф[45]: это была казарма, в которой когда угодно могли взвыть сирены, а приближающиеся шлепки сланцев Чэнь Сянлань служили подавляющим волю предвестником, вынуждающим вернуть вещи на свои места, прежде чем повернется дверная ручка. Покупать книги не дозволялось. Чэнь Сянлань испытывала отвращение к любой литературе, не связанной с учебой, неизбежно вспоминая о Чжоу Вэйхуа, который целыми стопками возил книги в велосипедной корзинке и спускал на них бо́льшую часть месячной зарплаты, буквально возводя из томов золотые чертоги. Но когда Чэнь Сянлань пыталась жаловаться, он называл ее своей красавицей, доставшейся ему через чтение[46]. Тут Чэнь Сянлань нечего было возразить: поначалу ее, бесспорно, привлекал его образ интеллигента в очках. Но со временем утонченные манеры любовника превратились в жужжание комара, надоедливо кружившего над протухшими воспоминаниями, которые нельзя ни прогнать, ни извести. Оставалось только перенести свою ненависть на книги, устроив из их уничтожения эмоциональную терапию. Символизм этого действа Чжоу Вэй поняла гораздо позже, когда правила уже заполнили ее жизнь, вынуждая осторожно маневрировать между ними. Например, если мать возвращалась домой глубокой ночью, девочка, спрятавшись под одеялом, как в мышиной норке, тайком переворачивала запретные страницы с осторожностью патологоанатома, превратив руку в пинцет, которым исследовала каждое слово.

На глянцевых красочных страницах знакомились и влюблялись застенчивые парни и девушки. Июньский коричник и зимняя жимолость служили застывшими декорациями для школьных романов. Когда Чжоу Вэй перелистывала страницы, рассказы о влюбленных превращались в городские истории о привидениях. Интрига закручивалась в клубок пряжи, который надо было разматывать дюйм за дюймом до самого конца, где ждала очередная слащавая развязка. Чжоу Вэй будто водила кругами нечистая сила: каждый раз она возвращалась на то же самое место. Но все равно продолжала покупать журналы, принося их домой один за другим, чтобы после прочтения запихнуть в рюкзак и выкинуть в урну по дороге в школу, что было одновременно проявлением и крайней нужды, и тотального бессердечия. Но однажды у всех парней из журналов появилось одно и то же лицо – лицо золотого будды с раскосыми улыбающимися глазами, которые видят всех насквозь. Даже когда журналы были закрыты, это лицо по-прежнему мерцало под ве́ками, как всполох света, упорно билось навязчивым белым мотыльком, пытаясь прорваться сквозь кожу, как сквозь оконную бумагу. На следующий день, когда Чжоу Вэй снова увиделась с Се Ижань, ее молчание стало гнетущим. Имя Хэ Фана вылетало изо рта подруги тем же белым мотыльком, который, как и ночью под одеялом, хлопая крылышками, раз за разом таранил барабанные перепонки Чжоу Вэй. Каждый удар сопровождался яростным стуком сердца, зловещим дрожанием секундной стрелки и обратным отсчетом расписания, которое висело на дальней стене класса и обновлялось каждый день.

На веках Чжоу Вэй оседали белые тени, по красному стадиону размеренно перемещались белые точки, в коридорах мелькали белые призраки, а от зарослей жимолости поднимался белый туман. Се Ижань с неизменной точностью находила цель, привлекая внимание Чжоу Вэй тихим возгласом и ловко направляя ее взгляд в нужную сторону, будто смотрела в прицел снайперской винтовки. Чжоу Вэй впадала в тревожный ступор в ожидании выстрела, но подруга не сдавалась и нервно таскала Чжоу Вэй за собой по всей школе, словно фигуру по шахматной доске, подробно описывая замеченные ею чудеса: вот Хэ Фан стоит в правом дальнем углу оживленного стадиона, взмахивает руками, и его тело, оттолкнувшись от земли, взмывает в воздух и вновь опускается обратно, и сердце Се Ижань тоже то подпрыгивает, то падает вниз; вот одетый в серый пуховик Хэ Фан спускается по лестнице, свинцовой грозовой тучей пролетая над опущенной в смущении головой Се Ижань, стоящей на площадке ниже этажом. Однажды действительно пошел дождь, раскаты грома раскололи небосвод, и топтавшиеся у обочины люди ринулись под крышу остановки. Се Ижань и Чжоу Вэй, зажатые между чужой промокшей одеждой, таращились на огромную лужу вдоль края улицы. Вдруг рядом с лужей показался чей-то белый ботинок, готовый наступить в воду. Чжоу Вэй уже собиралась предупредить владельца ботинка об опасности, но, подняв голову, увидела знакомое до боли лицо и застыла с открытым ртом. Се Ижань проследила за взглядом подруги и тоже оцепенела. В итоге похожий на кусок льда башмак нырнул в лужу, подняв целое облако брызг, которые хлынули на штаны Хэ Фана, расползаясь по ним темными потеками. Се Ижань взмолилась на ухо подруге, чтобы дождь не кончался, чтобы весь мир превратился в море, в котором остался бы только этот один густонаселенный островок под крышей остановки, и тогда их с кумиром плечи соприкоснутся, образовав плотную горную цепь, которую невозможно разделить.

Но по ночам горная цепь все же рушилась, преображаясь в Чжоу Вэй и Хэ Фана, которые неподвижно стояли друг напротив друга где-нибудь в пустом классе или другом безлюдном месте. Окружающий мир отступал на задний план, а их фигуры на контрасте обретали чистую, ничем не нарушаемую ясность. В реальности Чжоу Вэй редко удавалось как следует разглядеть Хэ Фана: если он проходил мимо, она инстинктивно втягивала взгляд обратно в глазницы. Чжоу Вэй намеренно загоняла образ любимого в свою белую ловушку и втайне от всех медленно дергала за воображаемые ниточки, понемногу вытаскивая его наружу и заставляя, точно марионетку, болтаться в голове. Она превращала его то в немого убийцу, то в рыцаря в маске на белом коне, то в странника с разбитым сердцем, то просто в золотого будду с улыбающимися раскосыми глазами, который спасет только ее одну, забыв о других. Воображение было подобно череде лампочек, которые загораются одна за другой по щелчку выключателя,