Вид с озера Комо - Адриана Трижиани

— М-да.

— Чего мдакать? Она тоже любила других. Просто я оказался лучшим.

— А что такого было в итальянке Клаудии?

— Не знаю. В молодости не копаешься в причинах любви или даже специально закрываешь на них глаза. Любовь, если все складывается, — чудесная загадка мироздания.

— Но у вас не сложилось.

— В Италии неважно, чего хочет девушка, важно, что разрешит ее отец. Он меня возненавидел и услал домой. Не хотел отдавать дочь за горнорабочего. Недостоин ее какой-то Amerigan.

— Но твои предки из Каррары. Ты такой же итальянец!

— Ее папаша плевать на это хотел. Янки-дудл-Луи, вот кого он видел перед собой. Я даже не попрощался с Клаудией и назад уже не вернулся, потому что встретил свою судьбу — Лил.

Дядя косится на меня, не поднимая головы:

— Ты как вообще?

— Надо все переварить. Слишком много ты на меня вывалил.

Я так туго намотала шнур жалюзи на указательный палец, что его кончик начинает синеть. Высвобождаю фалангу из петель.

— Кто знает, как бы все повернулось, останься я в Италии.

— Ты прожил хорошую жизнь. Даже отличную. Но как только выберешься отсюда, «Стильный гангстер» должен уйти в прошлое. Впредь будем вести дела в открытую. И я не шучу.

— Как скажешь.

Я тяжело вздыхаю.

— Это не моя прихоть, это закон. И вот еще что. Ты будешь слушаться врачей, поправишься и думать забудешь про больницу, чтоб тебя!

— Вот, возьми мой телефон, — говорит он. — Если будут еще вопросы про фирму, звони Гульо. До него иногда тяжело достучаться, но ты не сдавайся.

— Вопросы про какую из фирм? — язвлю я и тут же чувствую стыд.

Дядя очень бледен. Я стискиваю его руку.

— Слушай внимательно, пока я не начал ходить под себя.

— Выходить из себя?

— И это тоже. В шкафу с костюмами, наверху в спальне, ты найдешь ноутбук. В туалете рядом с кухней, куда никто не ходит, в аптечке лежит накопитель.

— В том, что со странными обоями?

— Ага, — отвечает дядя Луи. — «Скаламандр» четыреста двенадцать, без повтора рисунка. Сто семьдесят пять баксов за рулон, и не жалко. Открой аптечку. Внешний диск в коробке от духов, вот такого размера, — показывает он большим и указательным пальцами. — То ли «Лунный ветер», то ли «Дикая роза». Там все набито остатками с тех времен, когда Лил распространяла «Эйвон».

Не у одного дяди Луи, как погляжу, двойной навар.

— Найди накопитель. Вставь в мой ноутбук. В свой не надо, а то на тебя выйдут.

— Кто?

— Федералы. Они могут не понять мою бизнес-модель.

— Я ее тоже не понимаю! — восклицаю я, задыхаясь.

— Подыши, Джесс. Там несложно. Полная информация на диске. Необходимые списки. Людей, счетов, поставок. Все-все. Разберешься.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, расправляя одеяло, а потом обхожу кровать, чтобы заняться другой стороной.

— Дела подождут до завтра, — вполголоса говорю я заснувшему дяде. Наклоняюсь, чтобы взбить подушку, и вдруг слышу писк прямоугольного серебристого аппарата над кроватью. Звуки раздаются все чаще и громче, а потом сливаются в тревожный сигнал, как при пожаре. В панике я смотрю, не отсоединились ли датчики на груди и на месте ли капельница, но тут в палату врываются медсестры.

— На выход! — кричит мне одна из них, несясь к дяде. Остальные встают вокруг кровати, кто-то держит дефибриллятор.

— Что? Зачем?.. — Но мой голос теряется в суматохе, меня оттесняют к стене.

Медсестра встает коленями прямо на кровать, откидывает простыню и накладывает электроды на грудь дяди Луи. Черные пластины кажутся огромными, а дядя Луи — совсем маленьким. Команда: разряд. Его торс подскакивает. Но толку нет. Машины замолкают. Сестра слезает с кровати.

— Нам очень жаль, — возвращает меня в реальность чей-то голос. — Вы его дочь?

— Племянница.

Другая медсестра смотрит на часы:

— Три тринадцать.

Я смотрю на дядю. Краски сходят с его лица. Оно становится таким же бледным, как больничная рубаха.

— Его больше нет?

— Мы сделали что могли. Примите наши соболезнования, — участливо говорит сестра. — Мы дадим вам время попрощаться. Можете не торопиться.

— Мне нужно позвонить тете! И маме! Родным! Все были тут совсем недавно. Они хотели быть рядом! — тараторю я.

Она берет меня под руку:

— По моему опыту, пациент сам выбирает, кому быть рядом в последние минуты. Он выбрал тебя, милая. Соболезную.

Все кажется нереальным. Я поднимаю глаза, будто надеясь увидеть витающую под потолком душу дяди Луи, ухватить ее и вернуть в тело. Он бы хитро подмигнул мне, и этот тайный знак поняли бы только мы двое. Но над головой лишь белые прессованные панели. По коже пробегает странный холодок, и я вздрагиваю. Где ты теперь, дядя Луи? Снова смотрю на него. На дядином лице застыла легкая улыбка. Не ехидная, теплая, но в ней можно прочесть слова: «А я говорил, что мой мотор выдыхается».

Трясущимися руками набираю мамин номер. Не отвечает. Пишу отцу, чтобы разбудил мать, сообщил ей новость и велел привезти тетю Лил в больницу. Пишу сестре, чтобы поддержала мать. Пишу брату, чтобы поддержал сестру. Пишу отцу еще раз, чтобы позаботился о маме, сестре и брате, когда в голову приходит мысль, что можно было просто сообщить в общий чат.

Дяди Луи больше нет. Он ушел во сне в 3:13.

Медсестры возвращаются, чтобы подготовить тело к отправке в похоронное бюро Фрэнка Р. Кортезе. Я точно знаю, куда его повезут, потому что сама вчера указала это в больничной анкете по просьбе дяди Луи. Поблагодарив медсестер за работу, я в оцепенении выхожу в коридор. Опираюсь спиной о стену и сползаю прямо на сверкающий идеальной чистотой линолеум.

Дядя Луи говорил, что в серьезных учреждениях полы делают непременно из мрамора, потому что только он выдерживает испытание временем. «Колизей ведь все еще стоит. И церкви Ватикана. И нью-йоркский Центральный вокзал. И туалет в вашем доме».

В память о дяде Луи я пытаюсь найти тут мрамор. Вот он, в виде обрамляющих коридор белых плинтусов с закругленными краями. Это знак. Еще дядя Луи говорил, что весь мрамор, какой только есть в Нью-Джерси, вез из Италии он, как рабочий ослик. Луи Каподимонте ослом не был и если в чем-то разбирался, то на совесть. А в мраморе уж он разбирался.

6. Перелетные птицы

Некоторые из итальянцев, эмигрировавших в Америку на рубеже двадцатого века, в конце концов отправились обратно в Италию. Они работали, копили и вернулись на родину, приумножив свое благосостояние. Этим перелетным птицам американская мечта не заслонила любовь к Италии. Монте и Баратты остались, выбрав для