Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

1995 г.

СМЯТЕНИЕ

Они были знакомы много лет.

Он знал все ее первородные и приобретенные грехи: и неряшливую прическу, и пузыри на колготках, и близорукий прищур глаз сквозь диоптрии линз, и упрямство, и неестественно звонкий голос, и странную, немного нервную походку, и легковесность в ощущении жизни.

Все это и забавляло, и раздражало его. И когда он говорил о чем-то серьезном, о чем невозможно было не сказать, а она с машинальной готовностью кивала в ответ, он понимал, что это совершенно не занимает ее и соглашается она только потому, что ей все равно, с чем соглашаться.

В эти минуты он ее ненавидел.

Она почти не следила за собой, но иногда, следуя интуитивно-безупречному вкусу, одевалась элегантно и броско, изысканно накладывала макияж, и тогда он думал: «Ну-ну, смой с тебя, чертовой куклы, весь блеск: что останется?»

И чем больше она раздражала его, тем чаще и неотступнее он думал о ней. Ее грехи уже становились необходимы ему. Хотелось быть около нее, говорить о чем угодно, ощущать запах ее недорогих духов. Хотелось сказать какую-нибудь резкость и увидеть неожиданные слезы в ее глазах. Или случайно коснуться руки и на секунду, чуть больше дозволенного, задержать ее…

Он понял, что любит ее. И лишний раз поразился непредсказуемой, фантастической сумасбродности жизни.

Порой, вглядываясь в замкнутое пространство за окном, он думал уехать к кромке Северного Ледовитого океана или оказаться в госпитале после тяжелого ранения и в редкие минуты прояснения наконец увидеть ее…

«Бедный, милый мой мальчик», — скажет она.

Это было нелепо и глупо, и как-то уж совсем по-детски — он стыдился своих мыслей, смеялся над ними и продолжал думать.

Он думал о незнакомых городах, где мог бы жить с ней одной, ничего не замечая вокруг. В этих городах так же дребезжали трамваи, по вечерам зажигались окна домов, но это были другие города, и только в них они принадлежали самим себе и больше никому.

Да, это было наваждение, но наваждение немолодого человека, прожившего большую и такую разную жизнь, в которой, как казалось ему, уже не оставалось места для душевной смуты.

Он знал: она не поймет, не примет его объяснений, в конце концов, не поверит. Необратимость возникшего чувства сводила его с ума — случалось, что он часами сидел в пустой комнате и ждал ее.

Так продолжалось долго: его тоска, ее безразличие.

Иногда, угадывая необъяснимый свет в его глазах, она оборачивалась к окну или присутствующим рядом, на мгновение задумываясь: на кого он смотрит так, как никогда не смотрел на нее?..

1998 г.

ВЕРНУВШИСЬ, Я УЙДУ…

Очнувшись и увидев перед собой уходящую под потолок стерильную белизну кафельных стен, он спросил:

— Где я?

— В реанимации, — отвечала она.

— Почему?

— Что почему?!

Она почти срывалась на крик — ее до сих пор трясло от пережитого.

— Почему не в палате? — спросил он так, словно чувствовал за собой вину.

— Ты умирал, — сказала она и заплакала. — У тебя остановилось сердце…

И удивилась своим слезам. Казалось, что за эти мучительные безнадежные дни она выплакала себя до конца. Но вот он открыл глаза, заговорил, и опять стало нечем дышать.

— Они еле тебя вытащили…

Он молчал, упрямо пытаясь сосчитать количество плиток в одном ряду. По горизонтали, по вертикали… И все время сбивался со счета.

— Дай закурить.

— Тебе нельзя.

— Дай.

Она прикурила ему сигарету.

— Сколько это длилось?

— Вечность.

Он сделал две затяжки, протянул ей недокуренную сигарету:

— Забери.

Она взяла у него сигарету, подошла к умывальнику, подставила окурок под струю воды.

— Оказывается, это совсем не страшно… — сказал он.

— Что? — Она повернулась к нему.

— Уходить… Я шел по Млечному Пути. Совершенно один. — Он закрыл глаза. — Подо мной были звезды…

Вода размыла окурок, и сейчас по грязно-коричневой поверхности воды плавали обрывки сигаретной бумаги и размокшие крошки табака — раковина была засорена…

А он шел по Млечному Пути…

Прислонившись к окну, она в который раз увидела заметенный снегом прямоугольник больничного двора, уродливый остов строящегося корпуса, грязных ворон на голых сучьях осин…

«Все это наша жизнь…» — подумала она.

Вспомнился Пастернак с его февралем и чернилами, которые непременно нужно было достать и плакать. Хотя можно плакать и без чернил. Сейчас был февраль.

Он лежал, выпростав руки из-под одеяла, и рассматривал толщину швов между плитками. Швы были разными — плитку положили криво, безалаберно, и он подумал: почему, вернувшись с того света, человек обречен увидеть не небо, не звезды, а чью-то небрежную бездарную работу. Почему?

И в то же время он был благодарен плиточнику — глядя на идеально ровную плитку, ему бы не о чем было думать. Как теперь не о чем было говорить.

— Значит, все по-новому, — сказал он.

— Что?

— Опять по новому кругу…

— Ну что же делать! — в отчаянии сказала она, потому что уже не знала, что сказать.

— А знаешь, я разговаривал с Чеховым. И Пушкина видел. Он сидел на берегу и ждал…

— Кого ждал? Зачем? — машинально спросила она.

— Дантеса… А Дантес дрался с Лермонтовым… Я его спросил, ну, в смысле, Пушкина: что же вы так из-за бабы? Неужели не могли иначе рас… распорядиться своей жизнью…

— Какой бабы? Ты о чем?

Она ничего не понимала, и от этого непонимания ей становилось не по себе.

Ему стало тяжело дышать. И почти ничего не было видно.

— Потом пришел Дантес и убил всех. И Пушкина, и Чехова. И меня…

Она поняла, что он заговаривается.

— Он был классный стрелок, Дантес… Умел опережать всех на один шаг… И Лермонтова…

Она бросилась из палаты, закричала в пустоту коридора:

— Сестра! Доктор! Сестра!

И еще что-то. Долго, пронзительно…

— Он умер, — сказала сестра, опуская его безжизненную руку.

— Электрошок сюда! Быстрее же! Ну быстрее же, вы! — кричал в открытую дверь врач.

Она подошла к постели, опустилась на колени и положила голову ему на грудь.

— Не надо, — тихо сказала она. — Он не хотел возвращаться.

Но ее никто не услышал.

1999 г.

СОЧИНЕНИЕ НА УХОДЯЩУЮ ТЕМУ

Головокружительно уходит вперед технический прогресс. Я и не пытаюсь бежать с ним наравне. Отпущенного на мой век времени остается все меньше и меньше.

Или я его прожил?

Для чего мне Интернет? Вернет ли он прошлое?

А, собственно, зачем оно мне: прошлое? Потому что беспомощен перед настоящим. И совершенно не могу представить будущего.

Говорят, посредством Интернета можно общаться со всем