Римлянка. Презрение. Рассказы - Альберто Моравиа

— Эмилия, за что ты меня так ненавидишь?.. Почему ты не хочешь позабыть об этом хоть на минутку?

Она отвернулась, словно не желала, чтобы я увидел ее лицо. Но позволила пожать ей руку, а когда мое бедро коснулось ее бедра, не отстранилась. Тогда, осмелев, я обнял ее за талию. Наконец она повернулась, и я увидел, что она плачет.

— Я никогда тебе этого не прощу! крикнула она. Никогда не прощу, что ты разрушил нашу любовь… Я так тебя любила… Я не любила никого, кроме тебя, и никогда не полюблю… А ты, с твоим характером, все испортил… Мы могли быть так счастливы вместе… А теперь это уже невозможно… Как я могу позабыть об этом?.. Как я могу не сердиться на тебя?

У меня появилась надежда, что бы там ни было, а Эмилия призналась мне: она любила меня и никогда не любила никого, кроме меня.

— Послушай, сказал я, пытаясь привлечь ее к себе, сейчас ты уложишь чемоданы, а завтра утром мы уедем… В Риме я тебе все объясню… и я уверен, сумею убедить тебя.

С какой-то яростью она вырвалась из моих объятий.

— Не поеду! закричала она. Что мне делать в Риме? В Риме мне придется уйти из дому… Мать не хочет, чтобы я жила у нее, и, значит, мне придется снимать меблированную комнату и снова работать машинисткой… Нет, я не уеду… Останусь здесь, мне нужен покой, отдых… Я останусь… Уезжай, если тебе это так уж хочется…Я останусь здесь. Баттиста сказал, что я могу оставаться здесь сколько захочу… Я остаюсь.

Я тоже был в ярости:

— Ты уедешь со мной… Завтра утром.

— Мне очень жаль, но ты ошибаешься, я останусь здесь.

— Тогда я тоже останусь… И сделаю так, что Баттиста вышвырнет нас обоих.

— Ты этого не сделаешь.

— Нет, сделаю.

Эмилия взглянула на меня и, не сказав ни слова, вышла из гостиной.

Глава 21

Итак, я связал себя сделанным под горячую руку заявлением: «Я тоже останусь». На самом же деле, как я это осознал сразу же после ухода Эмилии, я не мог здесь больше оставаться: только мне одному и следовало уехать. Я порвал с Рейнгольдом, порвал с Баттистой, а теперь, по вероятности, также и с Эмилией. Словом, я был здесь лишний, и мне следовало уехать. Ноя крикнул Эмилии, что остаюсь, и, в сущности, то ли потому, что я еще на что-то надеялся, то ли просто из упрямства, но мне и правда захотелось остаться. При других обстоятельствах положение, в котором я оказался, было бы только смешным, но при моем тогдашнем душевном состоянии, при том отчаянии было невыносимо тягостным; я был точно альпинист, поднявшийся на крутую скалу, который вдруг осознал, что не в силах ни удержаться на ней, ни двигаться дальше, ни вернуться назад. Я взволнованно ходил из угла в угол и все спрашивал себя: как мне следует поступить? Не могу же я сегодня вечером сесть за один стол с Эмилией и Баттистой, будто ничего не произошло. Я даже подумывал, не пойти ли поужинать в Капри и вернуться домой поздно ночью? Но за этот день я уже четыре раза проделал путь от виллы до города, все время бегом, все время под палящим солнцем. Я очень устал, и еще раз выходить из дому мне не хотелось. Я взглянул на часы: шесть. До ужина оставалось по крайней мере два часа. Что делать? Наконец я принял решение: я ушел в свою комнату и запер дверь на ключ.

Я закрыл ставни и в темноте бросился на постель. Я и в самом деле устал и, едва лег, сразу почувствовал, как тело мое инстинктивно ищет позу наиболее удобную для сне. В эту минуту я был благодарен своему телу, более мудрому, чем мой рассудок: оно сразу же дало молчаливый ответ мучивший меня вопрос: «Что делать?» И вскоре я действительно крепко уснул.

Спал я долго и без сновидений. Проснулся я, когда было уже совсем темно. Встав с постели, я подошел к окну распахнул его: был поздний вечер, Я зажег свет и посмотрел на часы: девять. Я проспал три часа. Ужин, как мне мнилось, подавали в восемь, самое позднее в половине, девятого. Передо мной снова встал вопрос: «Что мне делать?»

Я отдохнул и поэтому сразу же нашел смелый и простой ответ: «У меня нет никаких оснований прятаться, явлюсь к столу и будь что будет». Я был настроен прямо-таки воинственно и чувствовал, что готов не только выдержать стычку с Баттистой, но и заставить его вышвырнуть вон и меня, и Эмилию. Я быстро привел себя в порядок и вышел из комнаты.

В гостиной за накрытым столом никого не было. Я заметил, что стол накрыт на одну персону. Почти сразу же вошла служанка и подтвердила возникшее у меня подозрение, сообщив, что Баттиста и Эмилия ушли ужинать в Капри. Если угодно, я могу присоединиться к ним: они в ресторане «Беллависта». Или же могу поесть дома, ужин уже полчаса как готов.

Я понял, что перед Эмилией и Баттистой тоже возник тот же вопрос: «Что делать?» И разрешили они его весьма просто ушли из дому, предоставив меня самому себе. Однако на этот раз я не почувствовал ни ревности, ни обиды, ни огорчения. Не без грусти я подумал, что Эмилия и Баттиста поступили именно так, как только и можно было поступить; я должен быть благодарен им за то, что они уклонились от неприятной встречи. Понял я и другое: их уход был своеобразным тактическим приемом, направленным на то, чтобы выжить меня; если они будут придерживаться такой тактики и в последующие дни, то, несомненно, достигнут цели. Но все это потом, а что произойдет потом, никому не известно. Я сказал служанке, чтобы она подала ужин, и сел за стол.

Ел я мало и неохотно. Едва прикоснулся к ломтику ветчины и съел кусочек рыбы, которую Эмилия велела купить для нас троих. Через несколько минут я покончил с ужином. Сказал служанке, чтобы она шла спать, мне она больше не нужна. И вышел на террасу. На террасе в углу стояли шезлонги. Я раздвинул один из них и сел у балюстрады лицом к морю, которого сейчас, в темноте, не было видно.