Римлянка. Презрение. Рассказы - Альберто Моравиа

— А Баттиста поверит этому?

— Не беспокойтесь, поверит… Уверяю вас, поверит. Наступило длительное молчание. Мы оба испытывали какую-то неловкость. Ссора еще висела в воздухе, и ни мне, ни ему не удавалось забыть о ней окончательно. Наконец Рейнгольд сказал:

— А все же мне жаль, Мольтени, что вы не будете работать со мной над этим фильмом… Может быть, все же попробуем договориться?

— Вряд ли что-нибудь выйдет.

— Возможно, наши разногласия не так уж серьезны… Я ответил твердо и теперь уже совершенно спокойно:

— Нет, Рейнгольд, очень серьезны… Кто знает, вдруг вы и правы, толкуя поэму Гомера таким образом… Но я все-таки убежден, что даже сегодня «Одиссею» следует ставить так, как ее написал Гомер.

— Вы мечтатель, Мольтени… Мечтаете о мире, подобном миру Гомера… Вам хотелось бы, чтобы он существовал… Но увы! его не существует.

Я сказал примирительно:

— Допустим, что вы правы: я мечтаю о мире, подобном миру Гомера… А вот вы, прямо скажем, нет.

— Я тоже мечтаю о нем, Мольтени… Кто о нем не мечтает? Но когда надо ставить фильм, одной мечты мало…

Опять наступило молчание. Я смотрел на Рейнгольда и понимал, что мои доводы его совсем не убедили. Неожиданно я спросил:

— Вы, конечно, помните песнь Улисса у Данте?

— Да, ответил он, несколько удивленный моим вопросом, помню… Правда, не слишком хорошо.

— Тогда разрешите, я прочту ее вам. Я знаю ее наизусть.

— Что ж, если хотите, пожалуйста.

Не знаю, почему мне пришло в голову прочесть ему этот отрывок из Данте: возможно, так я решил позднее, мне хотелось еще раз напомнить Рейнгольду о некоторых вещах, не рискуя его снова обидеть.

Режиссер уселся в кресло, и лицо его приняло устало-снисходительное выражение.

— В этой песне, сказал я, Данте просит Улисса рассказать, как погибли он и его товарищи.

— Знаю, Мольтени, знаю… читайте.

На минуту я задумался, опустив глаза, потом начал:

С протяжным ропотом огонь старинный

Качнул свой больший рог…[10]

Мало-помалу я стал читать стихи обычным голосом и, насколько мог, просто. Сердито взглянув на меня из-под козырька фуражки, Рейнгольд отвернулся к морю и больше не двигался. Я продолжал читать медленно и размеренно. Но, дойдя до слов:

О братья, так сказал я, на закат

Пришедшие дорогой многотрудной,

я вдруг почувствовал, что волнуюсь и что голос у меня начал дрожать. Ведь в этих немногих строках было заключено не только мое понимание образа Одиссея, но и мое представление о себе самом и о том, какой должна была бы стать моя жизнь и какой она, к сожалению, не стала. Волнение мое, я понимал это, было порождено несоответствием между ясностью прекрасной идеи и моим полным внутренним бессилием. Однако мне все-таки удалось заставить свой голос не дрожать и дочитать до последней строки:

И море, хлынув, поглотило нас.

Окончив, я тут же встал, Рейнгольд тоже поднялся со своего кресла.

— Простите, Мольтени, быстро заговорил он, простите. Для чего вы прочли мне этот отрывок из Данте?.. Зачем?.. Конечно, все это прекрасно, но зачем?

— Это, ответил я, тот Одиссей, чей образ я хотел бы создать. Таким я представляю себе Одиссея… Прежде чем расстаться с вами, мне хотелось показать его вам как можно яснее… Я решил, что Данте сделает это лучше, чем я.

— Конечно, лучше. Но Данте это Данте… Он человек средневековья… а вы, Мольтени, современный человек.

На этот раз я ничего не ответил и протянул ему руку. Он понял и сказал:

— А все-таки, Мольтени, мне будет жаль отказаться от сотрудничества с вами… Я уже привык к вам.

— До следующего раза, ответил я. Мне бы тоже хотелось работать с вами, Рейнгольд.

— Но тогда в чем же дело? В чем дело, Мольтени?

— Судьба, ответил я и, улыбнувшись, пожал ему руку. Я направился к выходу, Рейнгольд остался сидеть за столиком бара, и его руки, казалось, застыли в безмолвном вопросе: «В чем же дело?»

Я быстро вышел из гостиницы.

Глава 20

Я возвращался на виллу с той же поспешностью, с какой ее покинул. Чувство нетерпения и воинственного порыва не давало мне спокойно поразмыслить над тем, что же, в конце концов, произошло. Не думая ни о чем, я бежал по дорожке под лучами палящего солнца. Я понимал, что сошел наконец с мертвой точки, нарушил невыносимое положение, длившееся слишком долго, и теперь вскоре узнаю, почему Эмилия меня больше не любит. Что будет потом, я не загадывал. Размышления либо предшествуют действию, либо следуют за ним. Когда мы действуем, нас подвигают на это наши прошлые, уже забытые размышления, переплавившиеся в нашей душе в страсти. Я действовал и потому не думал. Я знал, что думать буду потом, после того, как что-то сделаю.

Добежав до виллы, я быстро поднялся по лестнице, ведущей на террасу, и вошел в гостиную. Там никого не было, но на кресле лежал раскрытый журнал, в пепельнице торчали испачканные губной помадой окурки, из включенного радиоприемника тихо лилась танцевальная музыка — я понял, что Эмилия только что вышла. Возможно, на меня подействовал приятный рассеянный свет полуденного солнца и приглушенная музыка, но я вдруг почувствовал, что ярость моя исчезла, хотя я по-прежнему ясно и отчетливо сознавал, чем она вызвана. Больше всего меня поразил обжитой вид гостиной: в ней было спокойно, удобно и уютно. Казалось, на вилле живут давно, и Эмилия уже привыкла считать ее своим постоянным местопребыванием. Это радио, этот журнал, эти окурки, не знаю уж почему, напомнили мне о страсти Эмилии к домашнему уюту, о ее беспредельной, такой органической и такой женской любви к домашнему очагу. Я понял: несмотря на все, что случилось, Эмилия собирается прожить здесь долго и, в сущности, очень довольна тем, что находится на Капри, в доме у Баттисты. А я пришел сказать ей, что нам надо уезжать.

Задумавшись, я подошел к двери, ведущей в спальню Эмилии, и открыл ее. Эмилии в спальне не было. Здесь тоже все говорило о ее домовитости. Аккуратно сложенная ночная рубашка лежала на кресле возле кровати. Рядом с креслом стояли домашние туфли. На туалетном столике перед зеркалом в идеальном порядке были расставлены флаконы и баночки с кремом. На ночном столике книга, грамматика английского языка, которым Эмилия недавно начала заниматься, тетрадь для упражнений, карандаш, пузырек с чернилами. Нигде никакого следа