Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

– Валю с дочкой отправлю к родным в провинцию, – лихорадочно планировал Денис. – Что я должен сделать?

– Украсть документы и пленки. Я тебе подробно объясню, как это сделать.

– Думаешь, пленки не размагнитили?

– Зная Ровенского – вряд ли. Он полагает, что это улика не против, а за него. Он всегда любил копить компромат и всякую дребедень на пожарный случай.

– Когда я иду на дело?

– Не торопись. Сначала – разведка.

Валя наотрез отказалась уезжать от мужа. И она сумела выпытать у него причину странной просьбы.

Конечно, испугалась, но, видя решительность мужа, поборола страх, даже возгордилась его смелостью и отвагой. Она клятвенно обещала ни вздохом, ни словом не показать, что посвящена в тайные замыслы. Каждый вечер они обсуждали стратегию его действий, вносили коррективы в тактические замыслы Петрова. Когда Денис потом делился с Петровым, тот поражался трезвости и разумности предложений.

Для Дениса и Вали настали счастливые времена. Рискованное дело, которому они отдались, влило новую кровь в их отношения. Они смотрели друг на друга глазами, не замыленными бытовыми мелочами. Их любовь, подстегнутая опасностью, переживала новый виток.

⁂

У Зины, напротив, всё шло из рук вон плохо.

Как только она была низвергнута из фавориток, на нее обрушились немилость начальства и козни сослуживцев. Очередной проект не дошел до заказчиков – был осмеян и изничтожен на предварительном обсуждении. И тому имелись основания – цветопробы отвратительного качества, коллеги постарались. Зину кололи по мелочам и били по-крупному. Ей портили компьютер и заваливали штрафами, вслух обсуждали небылицы из ее семейной жизни и несуществующие романы. Едва ли не каждый день Зина плакала в туалете, ходила в затемненных очках, сквозь которые плохо видела. Оставался один, последний этап унижения – Витьки пока не кричали на нее непотребными словами. Нервы у Зины совершенно разболтались. Она жила в постоянном ожидании обид и от этого становилась еще беззащитнее перед ними.

Надо было уходить с работы. Но куда? Домой, к Петрову? Зина жаловалась Лене, подруга обещала найти новое место, но всё затягивала. Лена активно интересовалась, как у них с Петровым, что он делает.

– Никак, – ворчала Зина. – Ничего не делает. Съездил на три дня за границу, денег привез, балует детей. – И опять заводила песню о своих несчастьях.

Лена разговор сворачивала.

С мужем Зина не жила, а сосуществовала. Они держались подчеркнуто ровно и сдержанно. Говорили по необходимости, спали раздельно. Каждый считал себя вправе ждать от другого покаяния и извинений. Дети заметили, что между родителями неладно.

– Мама, почему ты папу молчишь? – спрашивала Маня. – Раньше ты его веселила, а теперь ты его молчишь.

– Настроения нет, доченька. Не обращай внимания.

Саня однажды спросил Петрова:

– Папа, может, маме не нравится твоя борода?

– Ты спишь в другой комнате, потому что храпишь? – подхватил Ваня.

– Верно мыслите, господа.

У близнецов был свой план выхода из семейного кризиса: папе сбрить бороду, маме уйти с работы и «быть как раньше».

– Борода у мужчины – половой признак, – отшучивался Петров, – как длинные волосы у женщины.

У Зины была короткая стрижка, и слова мужа она восприняла как обвинение в неженственности.

Из-за детей у них несколько раз вспыхивали короткие ссоры. Издерганная служебными неприятностями Зина то кричала на детей за мелкие провинности, то сюсюкала, когда нужно было проявить твердость. Петров делал ей замечания. Ответом становился град обвинений и слезы. В минуты, когда жена рыдала, Петров был готов все простить и пытался нежно ее успокоить. Но Зина истерически выкрикивала:

– Убери свои руки! Не прикасайся ко мне! Уходи, я не хочу тебя видеть!

Петров хлопал дверью. Дети сидели тихими мышками.

Зина ни у кого не находила поддержки. Родная сестра Валя талдычила будто заговоренная: ты не права, ты должна проявить участие, твой муж очень хороший человек, поговори с ним.

– О чем я буду с ним говорить? – кипятилась Зина. – О тюленях? О его любовных приключениях?

– Ты знаешь, что у него с ногой? – подталкивала сестра.

– Растяжение, кажется, – отмахивалась Зина.

– Ой ли? – качала головой Валя.

– Да какая разница! У меня на работе сплошной заговор. Сегодня обнаруживаю, что кто-то мой пропуск ножницами изрезал и в корзину бросил. И это мог сделать каждый. Каждый! Я никому не верю.

– Так уйди с этой работы! – возмущалась Валя. – Ради чего терпеть? В деньгах ты не нуждаешься.

– Не понимаешь! – восклицала Зина. – Никто меня не понимает!

– Тогда, возможно, проблема в тебе?

Проще всего сорвать свое настроение на близких. Зина гневно обвиняла Валю: та-де за порогом своего дома ничего не видит, сидит на перинах с мужем-увальнем и настоящей жизни не знает, а советовать берется; посмотрела бы Зина на нее, попади Валя в такой переплет.

Неделю они не общались. Валя позвонила первой, сделали вид, что размолвки не было. Но сестра решительно отказывалась слушать длинные перечни служебных горестей Зины.

– Это самоистязание, – заявила Валя. – Я тебе в нем не помощница.

⁂

Петров не спал, прислушивался к шорохам за стеной. Кажется, всхлипы. Плачет?

– Наш взаимный маразм затянулся, – сказал он вслух и вскочил с кровати. Ахнул от боли – резко наступил на многострадальную ногу. Переждал, пока боль утихнет, и пошел к жене.

– Молчи, – велел ей, ложась рядом и обнимая. – Не говори ни слова.

Зина долго не могла расслабиться, убрать прижатые к груди руки. Петров нежно и неторопливо целовал ее. Петров ли это был? Как бы Петров – его приемы, повороты, его руки – всё вспомнилось. Но одновременно и чужой мужчина – новый, незнакомый. Возможно, борода тому виной. Она щекотала и кололась.

В какой-то момент Зина почувствовала, что ее тело отзывается на ласки, накатывает волна возбуждения. Но это был не привычный ответ супругу. Другой мужчина, хоть и в обличье Петрова, разбудил ее чувственность. Мысль «я изменяю мужу» не испугала, не погасила желания, напротив, подхлестнула его.

– Вот видишь, – удовлетворенно пробормотал Петров, – ты тоже соскучилась. Правда, соскучилась?

Зина закрыла ему рот ладошкой – не говори. Под пальцами бархатились чужие усы и борода. Она стонала и извивалась. Все ее горести и обиды нашли выход, улетали из ее тела вместе с