Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

звать русского? Или он тоже не русский? Немец? Но немцы сидят в плену, строят аккуратные скучные каменные дома неподалеку от их деревянного или живут в своей опозоренной Германии. Может, он тоже еврей, что еще хуже и подозрительнее, чем быть немцем. Недаром дворовые мальчишки, походя равнодушно обзывая Дорика «фрицем», дразнят его «евреем» только в самые пиковые моменты, когда, например, он побеждает в «лапту» или когда приходит во двор в новеньких, не заляпанных и не рваных брючках.

Скорее всего, Келлер (Рудольф или Генрих) действительно был евреем, причем евреем-врачом, пережившим послевоенное дело врачей-убийц. Впрочем, в конце пятидесятых Келлер работал в какой-то престижной клинике (Дорик помнит, что родители отзывались об этой клинике уважительно, и вообще имя врача Келлера было окружено каким-то особым пиететом). Иногда за ним прямо к дому приезжала машина ЗИС с шофером и его везли на «высокопоставленную» консультацию. У него была небольшая, но постоянная частная практика.

Ему — единственному в их доме — поставили телефон, и он со своим немногочисленным семейством занимал не одну, как Дорик с родителями, а целых две комнаты, притом еще и чуланчик без окна, где Келлер оборудовал себе нечто вроде кабинета и где под диваном на подстилке спала его собака. Да, была еще и собака — белый пудель, воспетый русской литературой, где им владели дети и старики. Этот же пуделек-«девочка» оказался во владении седоватого, высокого, сухощавого, непроницаемого доктора, который по утрам и вечерам свою собаку выгуливал — это и были его единственные прогулки по двору.

За продуктами в местные «продмаги» ходила пышная блондинка, Келлерова жена, которой Дорик почему-то жутко боялся. Даже однажды расплакался, когда она ему, ползающему по крутой деревянной лестнице, попыталась подарить конфетку в нарядном фантике. Его пугала и ее внешность, какая-то, на его детский вкус, излишне пышная и выделяющаяся неестественной желтизной взбитых волос, и ее профессия — венеролог, о которой он смутно догадывался, что это что-то не очень хорошее, но чем-то завлекающее. А Келлеров сын — студент — вообще редко ночевал дома, говорили (это уже не родители, а буфетчица Зинка), что его заполучила к себе генеральская вдова, вдвое, а то и втрое его старше. Дорик представлял в образе «вдовы» пышную Келлерову жену и удивлялся, как белоликому и надменному Келлерову сынку не страшно жить с такой «тетей» (потом оказалось, что они действительно очень похожи). Буфетчица Зинка с завода ДДТ, что на Овощанке (бессмысленный, но завораживающий набор звуков), закатывала жуткие скандалы из-за «суки поганой», как она называла изящного белого пуделька-«девочку», который почти всегда отсиживался в чуланчике и лишь хозяина встречал тонким, неописуемо радостным лаем, подбегая к самой двери и быстро-быстро вихляя беленьким задом: маленький Дорик стремился не пропустить эти встречи и всегда ими наслаждался. Впрочем, Зинка иногда, в горестную минуту, специально высвистывала «сучку» из чуланчика и угощала то кусочком кекса, то колбаской или еще чем вкусненьким, перепавшим ей в буфете. А орала и скандалила она в отсутствие Келлера, которого, видимо, побаивалась — еще упечет в психушку.

И вот взрослому Дорику стало казаться, что тот ужасный Келлер, который защитил диссертацию на «случае Ниночки» и оставил свой холодный жесткий отчет о «повторяющихся шизофренических состояниях», достойно увенчавший психологический практикум Дорикова псевдоприятеля, и есть тот самый его знакомый доктор Келлер. Но только «сдвоенный» доктор, как это нередко бывает с людьми науки (и не только науки), писал далеко не все, что думал и знал, и совсем не так, как это было в жизни. При этом Дорик не считал, что ту, прошедшую, называемую «послесталинской» эпоху отличало какое-то исключительное двоемыслие. Человеку всегда трудно разобраться в себе самом, даже если это профессиональный психолог. (Дорик склонен был считать, что профессиональному психологу с его накатанными психологическими штампами сделать это даже труднее, чем обыкновенному смертному.) И уж человеку, занимающему какое-то место в социальной иерархии, — чиновнику, врачу, учителю, — приходится о многом молчать или, лучше сказать, умалчивать…

Глава IV

«Сдвоенный» Келлер в Дориковых мыслях

Тот ужасный Келлер из практикума писал, что на прием к нему пришла — Дорик с отвращением перелистнул брошюрку — …ага, вот это место: «молодая женщина с навязчивым бредом». Каким бредом? Оказывается, она недавно ушла от мужа и просила врача ее «загипнотизировать».

— Зачем?

— Чтобы все забыть.

На вопрос, что — «все», больная отвечала, что она для того и пришла, чтобы «не вспоминать».

Логично. И это «больная», и это «навязчивый бред»? Да неизвестно, где был бы сам Генрих (или Рудольф) Келлер, если бы чудом не отвоевал себе клочок пятиметрового домашнего пространства в виде затхлого чуланчика! Дорик был твердо уверен, что Келлерова жена была если не явная, то тайная ведьма, иначе почему бы мальчик с такой безошибочной интуицией, как у него, так сильно ее боялся? И даже красивая, на взгляд отца, ее внешность мальчику казалась зловещей, а ведь все красивое он бесконечно любил!

А о чем умалчивает милейший доктор? Умалчивает о своем первом, по всей видимости неизгладимом, впечатлении от «Ниночки» — эфемерно-тонкой, нежной, испуганной женщины с большими глазами, такими же черными, как ее узкое черное шелковое платье, поверх которого был наброшен черный жакет с модными тогда накладными плечами, — мода, которая через много лет опять вернется и сделает эмансипированных европеянок в этих их расширенных в плечах пиджаках такими пленительно хрупкими. Пришло живое, глазастое, утонченное, часто дышащее измученное существо и взмолилось: «Спасите!»

Загипнотизировать не удалось — слишком оба волновались, причем сам доктор волновался неизвестно из-за чего. Она про свою прошлую жизнь рассказывать отказалась.

— Сейчас где живете?

— Вернулась к маме. Она педагог-словесник.

— А вы сами, простите, чем занимаетесь?

— Я закончила художественное училище. Уже после войны. Преподаю рисование в школе. И немного рисую для себя.

— К сожалению, в живописи я ничего не понимаю. Да, кстати, разве еще существует какая-нибудь живопись?

В подтексте, который она, конечно, уловила, было сомнение, что после бесконечных общественных нападок на «формализм», «кубизм», «импрессионизм» да еще и «абстракционизм» — самый зловещий из всех «измов» — от живописи что-либо вообще осталось. Ведь и генетика, и кибернетика, и педология были разгромлены. Самого доктора особенно коснулось гонение на педологию. Его университетский учитель был ведущим в стране педологом, считал себя учеником Фрейда. После ареста учителя и разгона всей кафедры Генриху Келлеру, тогда молодому аспиранту, подающему большие надежды, пришлось некоторое время поработать санитарным врачом в одном из подмосковных домов отдыха. Он считал, что ему сильно повезло.

— Ну, Рембрандт, положим,