Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– Да, видела я их, – сказала тетя и призадумалась.

Кто знает, где блуждали ее мысли? Только почему в глазах у нее появился вдруг ужас? Или она увидела какой-то призрак, которого мы не видели? Пронеслась ли она над землями и морями и остановилась где-то у могилы? Или, может быть, «там, далеко» мучили пленников: терзали их тела и выкалывали глаза?

Кровь застыла у меня в жилах. Наша собака встала на задние лапы и вытянула передние, как руки, словно желая положить их на плечи хозяину. Но ни хвостом она не виляла, ни радости не выказывала, а только скулила жалобно, а из глаз у нее текли слезы, как у человека.

– Сыночек! – завопила тетя, тоже простирая вперед руки.

Мы вскочили, окружили ее плотным кольцом. Она смотрела нам в глаза, задавая немой вопрос, не видели ли и мы того же.

– Присядь, Русаки, – сказала Мирена, обняв ее за талию. – Если ты его видела, значит, он жив. Наши близкие, оказавшись на чужбине, часто приходят посмотреть на нас.

Тетя бессильно опустилась на скамью:

– Я знаю, что так приходят в час, когда отдают душу свою.

– Нет! Нет! Не говори этого!

– Ох, матери ведь известно… Если не увидит она своего ребенка мертвым, то делает вид, будто не знает… Так ведь и сотворен глупый человек: все надеется!

Одна из женщин пошла и принесла ей стакан воды.

– Нет! Сами пейте. Вогнала я вас в кручину. Что это за напасть нашла на меня? Простите, милые.

Она поднесла ладонь к лицу, словно желая скрыть его, а затем посмотрела на нас: глаза ее были спокойные – такие, какими мы и знали их.

– Что это за напасть нашла на меня?! Навела я на вас свою печаль.

– Ничего! Не страшно.

– Как же не страшно?! Даже очень страшно! К моей покойной матери в день, когда погиб ее старший сын, пришла в гости ее молочная сестра. Мать приняла ее радушно, уложила спать. И только на следующий день, провожая гостью, рассказала про свое горе уже на пороге дома.

– Ох, несчастная Русаки! Теперь ведь война. У всех нас есть дети, – сказала Мирена.

– Верно, – сказала Русаки. – Однако та, которую посетила смерть, должна сама налить себе мутной воды и пить ее в одиночестве за радости, которые познала вдали от других. Этого требует справедливость.

Чертополох толкнул по привычке верхнюю часть ворот и просунул внутрь голову. Тетя посмотрела на него приветливо, словно не желая тревожить невинное животное.

– Вот, возьми, бедняга.

И она поднесла к пасти мула пучок сена, заблаговременно приготовленный к его обычному приходу.

Женщины стали расходиться. Остались только мы с тетей.

– Спою тебе, Йоргакис, песню, которую сочинила моя мать, когда мы потеряли моего старшего брата. Поводом к ней стала та сама молочная сестра, которая гостила у нее. Я хочу, чтобы ты выучил эту песню и когда-нибудь спел своим детям… Умерший наказывает своей матери:

Когда придут к нам, мать, друзья и близкие придут к нам,

Не говори про смерть мою, чтоб не кручинить сердце.

Поставь на стол ты яства им и постели им ложе,

Накрой им выступ у стены, чтоб положить оружье.

Лишь утром, как поднимутся, с тобой прощаться станут,

Тогда скажи, что умер я…

– Разве бабушка сочиняла песни?

– Сочинила всего-навсего четыре. Три из них были о смерти ее сыновей… Бог сжалился над ней и забрал ее к себе прежде, чем твоего отца, который только и оставался у нее.

– А про что была четвертая песня, тетя Русаки?

– Четвертая, сынок, была про Аркади. Там она потеряла сына, но его оплакивать не стала. Только когда она родила твоего отца, то дала ему имя убитого.

– Почему же, тетя, она не стала его оплакивать?

– Потому, сынок, что Аркади было войной праведной.

12.

– Приготовлю невольничью стряпню (имелся в виду сборный суп из самых разных продуктов) и отнесем его пленным, – сказала мне тетя вечером.

Утром, когда я спустился из своей комнатушки, тетя опорожняла котел, перекладывая его содержимое в два горшка, а затем положила в мешок хлебы. Мы нагрузили Чертополоха и двинулись в путь.

Ночью я два раза просыпался от каких-то громких звуков, доносившихся снизу. Я испугался, решив, что тетя заболела, и тихонько, чтобы она не услышала, приоткрыл люк. Она была одна и разговаривала сама с собой. Спала ли она? Или бодрствовала? Этого я не знал. Разобрать мне удалось только несколько слов, но среди них было имя Венизелоса[21] и Старого Бога (так его называли).

В тот день я не находил себе покоя, пока не выведал, что она о них говорила.

– Ах, сынок, он является мне во сне мучить меня. «Как ты можешь есть и спать, зная, что братья твои пребывают в неволе? В Эпире, на Додеканнесе, в Малой Азии греки все еще в оковах. – Я – мать, а ты – политик, общего языка нам не найти. – Хороший политик добьется, чтобы вы, матери, в один прекрасный день сказали: «Благословен час, когда я родила сыновей!». – Это мы уже видели после 1912 года: плоды вы взяли, а про дерево забыли. Я знаю матерей, которые потеряли сыновей и теперь просят милостыню, чтобы выжить. – Государство наше бедное, но нация наша великая. Не вините меня за все промахи. – Одно я видела: одни копали землю и ухаживали за деревьями, а другие пили и пьянели. – Нет, не говори про меня такое, кира-Русаки! Я – один из вас. – Я не знаю тебя: в глазах у меня помутнело. – Я знаю, что пришел в недобрый час. Однако я слышал, как ты говоришь, что только Аркади было праведной войной. – А чего ж ты еще хотел? Услышать доброе слово от матери, испившей яду? – Меня ведь тоже поят соком олеандра. А ты как думала? – Ты – мужчина. Ты стремишься туда, где гром и молния. А я – женщина. Я иду своим путем и не вижу дальше носков моих башмаков. – И это говоришь ты, кира-Русаки, пожелавшая увидеть невидимое? – Речь обо мне: я говорю о матерях…».

Мы шли пешком за Чертополохом среди зноя, изводившего поле. Дорога, по которой пыль поднималась до колена, была пустынна. Не было видно никого, за исключением нескольких стариков и детей, молотивших зерно на токах: голоса их изредка доносились до нас. Они заставляли трудиться