Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

три часа ночи, – он встал, поднялся в гору к нашей хижине и помог Мами спуститься вниз. Голос у Рамона был страшно усталый. «Все в порядке, сынок?» – спросила мама; Рамон ответил бодро, и мама успокоилась. La bendición, попросил он, и Мами сказала: Dios me lo bendiga, mi’jo 21. Они помолчали, и Рамон сказал, что ему пора ложиться спать.

На следующий день его тело нашли мальчишки, охотившиеся за дикими индюшками; его бросили в Холмах, как и тело того парня, его друга, но в этот раз никто не говорил, что это армия; все твердили, что это партизаны, потому что все знали, что Рамон был партизаном и грузил ящики с динамитом и взрывчаткой, а деньги, которые он нам давал, были партизанскими деньгами. А когда он звонил и просил его благословить, он делал это перед выходом на задание, а мы, дуры, не знали.

* * *

Гроб стоял в хижине два дня. Похороны были нам не по карману. Я смотрела на Рамона в футболке и джинсах, которые мама отстирала дочиста. Он уже не казался маленьким мужчиной. Он казался двенадцатилетним мальчишкой. Его лицо напоминало маску: глиняная кожа, брови из проволоки. Я видела отверстия от пуль; вся спина малыша Рамона была ими прошита. Я взяла его ладони в свои и поклялась: докажу, что он занимался честным трудом. А когда вытерла слезы, мои пальцы пахли порохом. Я понюхала рубашку, но та пахла как обычно: грязью и потом. Тогда я понюхала руки малыша Рамона, упала на колени и заплакала. А Мами посмотрела на меня с такой ненавистью. Ничем его руки не пахнут, ты лгунья, лгунья, лгунья!

Соседи с Холмов знали, что случилось, но к нам никто не заходил. Все, видимо, хотели просто скорее забыть о случившемся, но нам было негде закопать гроб, и мы просто выставили его за порог.

* * *

Пришла Летисия и принесла букет цветов. Цветы были завернуты в целлофан, то есть она действительно их купила. Летисия поднесла к носу маленькую тряпочку. В хижине пахло Рамоном. С ней пришел парень. Он знал моего брата. Парня звали Воробей. Воробей взглянул на меня. Летисия что-то сказала, но я ее не слышала; все затмили собой глаза Воробья, эти карие колодцы, утянувшие меня на дно; они внимательно смотрели на меня, и я не могла отвернуться, но все же отвернулась и посмотрела на его протянутую руку. Я ее пожала; она была мягкая, а от прикосновения меня словно ударило током. Он пригладил свои курчавые африканские волосы, и я снова заглянула в его блестящие глаза. Он не просто смотрел на меня, он меня увидел; я не думала, что это возможно. Его взгляд утолил во мне потаенную жажду, и я открыла крышку гроба для этого человека, который умел видеть, потому что хотела, чтобы он увидел, что творится с малышом Рамоном.

Летисия отшатнулась и выпалила: Dios mio 22. Ее стошнило за деревом, но Воробей не шевельнулся, и я была ему благодарна. Солнечные блики играли на его темных скулах. По его лицу я поняла, что ему грустно, но он не удивился, как большинство людей, которые не ожидали, что Рамон после смерти сдуется, как дырявый воздушный шарик. Воробей печально улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Потом он заговорил. Сказал, что хочет оплатить похороны. «Как?» – спросила я, хотя на самом деле хотела сказать: «Не надо». Мне хотелось вновь услышать его голос, который шел как будто откуда-то снизу, у меня из-под ног. Воробей достал из-за пазухи конверт и вложил мне в руки. Сказал, что это его сбережения. Я таращилась на пухлый белый конверт в своих ладонях и не могла понять, зачем чужому человеку проявлять к нам такую доброту; потом кто-то выбил конверт у меня из рук, и тот упал на землю. Мами вышла из хижины, и Летисию как ветром сдуло. Мами же принялась швыряться в Воробья комьями земли и камнями; тот уворачивался, а потом схватил конверт и убежал. Мами кричала ему вслед: bestia, animal, atrevido, desgraciado 23. Как смеешь ты давать нам свои грязные деньги, кричала она; я знаю, откуда они, разумеется, оттуда, откуда еще может взять деньги черный, черный, как грязь! Мами и на меня кричала: мол, чтобы я никогда больше не видела, как ты говоришь с этим черномазым.

* * *

Вечером, перемыв посуду, я пошла выливать грязную воду, и из тени вышел Воробей. Не подходи, прошептала я, но он подошел и дал мне ингалятор. Я уставилась на него. Откуда? Ветер зашумел в деревьях. Воробей потянулся и заглянул мне через плечо. Вход в хижину был занавешен шторкой, она светилась: внутри горели свечи. Рамон был моим другом. Велел заботиться о тебе, вот я и забочусь.

В хижине загремели посудой; я оглянулась и снова посмотрела на Воробья. Тот скрылся в тени. «Можно прийти к тебе на работу? – прошептал он. – Там сможем спокойно поговорить». Я пошла на голос. Нащупала его руку и поцеловала в щеку. Было слишком темно, его лица я не видела, но он постоял рядом еще несколько секунд и убежал, шурша листьями. Его уход наполнил меня сладким томлением. Я не хотела, чтобы Мами разбила ингалятор, поэтому соврала, что его купили Сантьяго и передают свои соболезнования. Мами нахмурилась, но ингалятор взяла.

* * *

На следующий день пришел абуэло Андрес и сказал, что мы можем похоронить Рамона на том же участке на кладбище, где похоронена его жена. Я не знала, что абуэло Андрес когда-то был женат, но в Холмах не принято задавать вопросы, а то можно узнать то, чего знать не стоит. Мы погрузили гроб на мула, и тот отвез его на кладбище. Могилу уже приготовили. Гробовщик помог поставить гроб поверх того, что уже лежал в могиле. На надгробии было написано: «Диана Мартинес, любимая жена». Там Рамон и упокоился. Мы бросили в могилу по горсти земли – малыши, Мами и я, – и глаза мои наполнились слезами. Я огляделась вокруг; хотелось почувствовать что-то еще кроме грусти. Взглянула на кусты, деревья, каменные надгробия и не увидела ничего, что могло бы меня приободрить.

* * *

Хотя сеньора сказала, что я могла умереть, надышавшись цветов Пьяного дерева в ее саду, вдохнув их аромат, я ощутила легкость. Положила семечко на язык и разгрызла его, несмотря на горький вкус. Потом я, наверно, улыбнулась, или мне показалось. Все расплылось перед глазами, колени