Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

– Его убили! Его убили! Сукины дети, они его убили!

Выстрелы стихли. Люди вокруг орали и спасались бегством. Я вцепилась в землю, усыпанную флажками и пустыми бутылками, и звала маму. Потом поднялась, побежала, но сразу поскользнулась, упала, и кто-то наступил мне на руку. Я снова закричала, и вдруг подбежала мама, схватила меня за воротник и протащила по асфальту, содрав мне кожу на ногах. Она взяла меня на руки; Кассандра была рядом с ней; рука, на которую мне наступили, безжизненно повисла и горела.

Dios mio, – повторяла мама. – Dios mio, Dios mio, Dios mio.

Кассандра плакала; люди перепрыгивали через заборы, бежали по переулкам и карабкались по машинам.

Мы добрались до парковки, мама открыла водительскую дверь, затащила нас внутрь, и я не успела опомниться, как мы поехали. Люди запрыгивали на капот нашей машины, пытаясь убежать; мама сигналила и ехала сквозь толпу. Я зажала уши, и рука страшно болела, когда я ею шевелила. Кассандра крепко прижимала меня к себе.

– Да разойдитесь же! – кричала мама. Она заехала на тротуар, свернула за угол, и внезапно мы очутились на пустой улице. Тяжело дыша, мама нажала на газ, и мы на полной скорости покинули Соачу. Мы с сестрой так и сидели, вцепившись друг в друга.

Через некоторое время я поняла, что гор не видно, но я знала, что они там. Мы ехали в полной темноте и молчали, меня пугало мамино молчание. Время от времени фары встречных автомобилей выхватывали из темноты нашу машину, и я видела маму и Кассандру. Мамины виски и верхняя губа блестели от пота, она внимательно смотрела перед собой. Красные сердечки на щеках Кассандры стерлись, и все ее лицо было запачкано красным. Мне казалось, будто мы едем на невидимой машине. Мы были парящими во тьме душами, неслись вверх по невидимой горе.

Может, Галан выжил. А может, его застрелили, и его душа сейчас на пути в далекие дали.

В темноте засветились фары, сдвинулись вправо и погасли. Так я поняла, что мы едем по серпантину.

Через некоторое время мама вспомнила, что и ей надо включить фары. Она уже не казалась такой страшной, и я осмелилась признаться:

– Рука болит.

– Мама, кажется, Чула вывихнула руку, – сказала Кассандра.

– Mierda 25, – ругнулась мама и добавила: – Кассандра, следи, чтобы она не шевелила рукой.

Снова повисло молчание. Впереди тянулись желтые дорожки фар. Они то и дело изгибались, и казалось, их начертила в пустоте невидимая рука Бога. Будто Богу нечем было заняться, он взял фломастер и стал рисовать волнистые и прямые линии.

Мама включила радио, и мы услышали, что в Галана стреляли; он в больнице борется за жизнь. Диктор так и сказал: «Галан в больнице, борется за жизнь».

Я думала, мы заедем в больницу, чтобы мою руку осмотрели, но мама поехала к дому и остановилась на подъездной дорожке. Мотор она не выключила, сидела не шевелясь. Потом наклонилась вперед. Я увидела, что она плачет.

– Мам, ты в порядке?

Мама никогда не плакала. Я не знала, что делать, а Кассандра сказала:

– Все хорошо, мама. Дыши.

Мама попыталась глубоко дышать. Включенные фары бросали зловещий отблеск на первый этаж нашего дома. Раньше такого не было, чтобы Кассандра утешала маму, как будто мама – ребенок, а не наоборот.

Не знаю, долго ли мы так просидели, но вдруг из дома вышла Петрона.

Я оторопела, увидев ее, – разве мы не отвезли девочку на автобусную остановку? Она встала на крыльце, прикрыв глаза рукой. Потом побежала к машине и открыла дверцу с той стороны, где я сидела.

– Сеньора? Девочки? Что случилось?

Моя рука тут же закричала от боли и запульсировала, как сердце.

– Тебе больно, малышка?

Петрона отвела меня в дом. В гостиной горел свет. Она попросила меня пошевелить пальцами, но я не смогла. Я чуть не умерла от боли, когда попробовала пошевелить рукой, а пальцы, хотя я им мысленно приказывала пошевелиться, вообще не слушались. От боли все вокруг казалось странным, а в голове крутились слова диктора: борется за жизнь. Петрона задрала мне свитер, осмотрела мои ноги. На бедре расцвел изумрудный синяк, словно я гнила изнутри. Пальцами ног я тоже не могла пошевелить. Борется за жизнь, гниет изнутри. Петрона ушла и вернулась с нарезанной картошкой, приложила ломтики к синяку и туго обернула мою ногу пленкой.

На улице Кассандра твердила маме, что мне нужно в больницу, мол, у меня не вывих, а перелом. Мама бросилась в гостиную и опустилась рядом со мной на колени.

– Не сломана! – кричала я Петроне, которая тоже повторяла, что рука сломана.

Мама дала мне аспирина и воды и хотела снова усадить нас в машину, но Петрона выхватила у нее ключи.

Мы оторопели.

Мамины брелоки – аметист и золотой цветочек – побрякивали в кулаке Петроны. Та смотрела маме в глаза:

– Простите, сеньора, но в таком состоянии вы не поведете.

Я открыла и снова захлопнула рот. Никто и никогда не смел так разговаривать с мамой. Повернулась к маме, хотела защитить Петрону, сказать, что она еще юна и так хорошо справляется со своими обязанностями, что она пообещает никогда больше не перечить, но, повернувшись к маме, увидела, что та сложила руки, как складывала перед статуями святых в церквах, куда мы крайне редко заходили, – как в молитве. И глаза у нее были на мокром месте.

Петрона положила ключи на каминную полку. Сказала, что поедет в больницу с нами, и отвернулась, чтобы вызвать такси. Глядя, как она крутит диск телефона, я задумалась, а что она, собственно, делала в нашем доме. Посмотрела вниз и увидела, что на ней мамины тапочки.

В больнице мама ни на миг от меня не отходила. Петрона с Кассандрой остались в приемной. Врач сказал, что у меня вывих. Велел не шевелить рукой и забинтовал ее мокрым бинтом. Рука как будто попала в ловушку и по-прежнему пульсировала от боли, но теперь уже внутри облака. Борется за жизнь, гниет изнутри.

– Как ты, Чула, дорогая? – Я кивнула, мол, все хорошо.

Через некоторое время мама сказала:

– Галан умер.

Я знала, что это так, хотя в новостях о его смерти сообщили лишь на следующий день. Борется за жизнь, гниет изнутри. Мама крепко меня обняла, а я вспомнила, как Галан махал с