Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

Секретарь комсомольской организации Бычков докладывал сбивчиво, волновался. Во взводе неблагополучно с дисциплиной. Правда, провинившиеся, Солёнов и Тимашук, не комсомольцы, но пятно ложится на всех. Вина комсомольца Горбача невелика — Тимашук виноват в большей степени. Бычков замялся. Поступок Солёнова и все его поведение вызывали негодование — Бычков ненавидел пьянство, достаточно насмотрелся на него дома. Здесь, в армии, поступок Солёнова казался Бычкову чудовищным, худшего быть не могло. Он не задумывался о мерах наказания, охотно согласился бы с любой — наряд вне очереди, гауптвахта, дисциплинарный батальон. Но сейчас он не вправе обвинять Солёнова.

Есть ли у него моральное право для обвинения товарища, который обидел его? Как можно осуждать публично человека, с которым находишься в натянутых отношениях? Не будет ли это выглядеть со стороны как сведение личных счетов?

Накануне Бычков откровенно заявил командиру, что не видит возможности выступить. Тот рассердился:

— Либерализм! Слюнтяйство. Неудобно говорить о Солёнове? Но ты его не наказываешь, решает собрание, комсомольцы разберутся, кто прав, кто виноват. Где же твоя комсомольская прямота, принципиальность? Ты — комсомольский вожак, тебя выбирали, а теперь ты пытаешься избежать пусть неприятного, но крайне необходимого разговора? Драка в армии! Ты когда-нибудь слыхал о таком?!

— Слишком сильно сказано, товарищ капитан. Ссора…

— Не узнаю тебя, Сергей. Подыскиваешь подходящую формулировку? Серьезнейший факт нарушения воинской дисциплины, а ты стараешься смягчить? У вас недавно еще один случай был, тоже безобразный. Петухи! Нет, Бычков, ты секретарь бюро, ты и готовь доклад. И вещи назовешь своими именами.

…Бычков кое-как закончил. Первым, к удивлению многих, выступил Солёнов. Он вышел к трибуне, комкая засаленную пилотку: ремонтировал машину, явился прямо из гаража.

— Я, товарищи, вилять не стану, рубану напрямки — провинился. Обидно! Он бутылки выкинул, а за них деньги плачены.

— Кто «он»? — сухо спросил Гай. — Вы имеете в виду секретаря комсомольского? Отличника боевой и политической подготовки?

— Ну да, Серегу. Дурак я, конечно… Неправильность своего поведения признаю. Больше не повторится, слово даю. Ведь я все соображаю, не маленький. И ты, Сергей, сердце на меня не держи…

Солёнов сунул пилотку в карман. Бычков, не поднимая головы, перебирал бумаги.

— Ведите собрание, Бычков, — недовольно сказал Гай. — У меня вопрос. Почему вы не в комсомоле, Солёнов?

Водитель озадаченно огляделся, хлопнул пилоткой по ладони.

— Как-то не получилось… На автобазе собирался и когда в таксомоторный перевелся — хотел. Устав читал, права и обязанности. А потом на уборочную услали, а там — в отпуск. Виноват, конечно… Но плохого не подумайте, товарищ капитан, я работал без замечаний, можете парк запросить…

Юрский пространно обрисовал положение во взводе, говорил убедительно, четко, немного рисуясь. Речь у него правильная, округлая, спокойная. Закончив, налил из графина воды, неторопливо выпил.

— А выводы? Одни общие слова…

— К сожалению, мне добавить нечего. Собрание сделает выводы.

— За вас? А мы хотим знать ваше мнение. Есть оно у вас или живете чужим?

— Олег, ты сегодня какой-то вялый, — поддержал Бычков. — Выступаешь как сторонний наблюдатель.

Юрский засмеялся. Бычков смутился: «Подумают, нажимаю, пытаюсь влиять на выступающих».

Гай предложил заслушать второго нарушителя дисциплины. Горбач отказался:

— Не надо раздувать историй. Мы давно помирились. Говорить не буду.

— И напрасно. — Встал Доценко: — Разрешите мне? Мы обсуждаем важный вопрос, а некоторые не понимают его значения. Как же так, комсомолец Горбач?! Вы проявили недисциплинированность, а теперь не желаете объяснить свое неправильное поведение. Не годится. Я прошу комсомольцев и приглашенных товарищей активнее высказываться.

Тимашук говорил неохотно, скупо. Признал вину, обещал исправиться. Взял слово Бурочкин, солдаты насторожились. Бурочкин очень волновался.

— Ребята, мы должны крепко дружить. Наша Советская Армия зиждется на дружбе и взаимовыручке, взаимопомощи. Это азбучная истина. Вы знаете, что дружба помогает нести солдатскую службу, а особенно нам, пиротехникам. Пиротехник, как никто другой, должен постоянно, всегда и везде ощущать поддержку товарища и помогать товарищу. Взять хотя бы бомбоискатель ИФТ. Шесть человек его обслуживают, и если один будет действовать неумело, недобросовестно, у остальных ничего не получится. Результат работы зависит от каждого из нас, от расчета, то есть из нас складывается коллектив: отделение, взвод, и успех каждого — это успех коллектива.

Мы еще по-настоящему не вошли в курс дела, не обстрелялись, как говорит Семен Михайлович. Придет время — научимся. И я уверен, дружба этому поможет. Мы должны помогать друг другу, должны дружить, быть всегда готовыми выручить, спасти, жизнь отдать за товарища. Поэтому всякие неприятные инциденты, которые, к сожалению, у нас были, больше недопустимы. Мы все — комсомольцы, несоюзная молодежь, коммунисты, солдаты и командиры — это дружный, сплоченный коллектив, готовый выполнить любое задание командования, любой приказ Родины!

Бурочкин сошел с трибуны под аплодисменты. «Пожалуй, пора прекращать прения, — подумал Бычков. — Лучше никто не скажет». Но на сцену взбежал Коркин:

— Вот я слушал сейчас Бурочкина и спрашивал себя: кому нужно такое выступление? Зачем с умным видом, пылко излагать прописные истины? Разве мы не знаем, что наша армия зиждется на дружбе и взаимовыручке? Знаем. Зачем же ломиться в открытую дверь? Спасибо Бурочкину за разъяснение аксиом, но они нам известны с детства. Пусть он на будущее учтет и Америк не открывает. Эмоции здесь тоже никому не нужны, нужно другое.

По-моему, обсуждение носит несколько абстрактный характер. Нельзя говорить о дисциплине вообще. Надо ставить конкретные вопросы. Есть провинившиеся, давайте их разбирать, а кому нужны словопрения? Заверять, конечно, легко… Я, например, считаю, что больше других виноват Тимашук. Да, да! И вот почему. Солёнов… конфликтовал с Бычковым в казарме. На отдыхе. Так сказать, во внеслужебное время. А Тимашук — при выполнении боевого задания. Как вам понятно — это не одно и то же.

Дальше. Оба, Тимашук и Солёнов, признают свою вину. Это отрадно. Но степень вины у них далеко не одинакова: Тимашук не только толкнул или ударил Горбача, я лично в это время дремал, не видел, но своими безответственными действиями он поставил боевое задание под угрозу срыва!

— При чем тут задание? Заговариваешься, Михаил! — перебил Юрский.

Коркин живо повернулся к нему:

— При том, Олег, что на задание люди должны идти с хорошим настроением. Бодрые, веселые. Да, веселые! Говорили же про это на лекциях. А какое настроение после инцидента в машине было у Горбача? У всех нас? Уверен, что и Тимашуку тоже было не до смеха, сильно переживал… Значит, вольно или невольно Тимашук едва не сорвал боевое задание, первое наше болевое задание, которое мы все — подчеркиваю: все! — ждали с