Симон. С неба упали три яблока. Молчание цвета. Комплект из 3 книг - Наринэ Юриковна Абгарян

покой: она окружена теми, кого всегда любила, она дышит полной грудью, потому что забыла, что такое боль. И еще она просила передать, что у вас впереди долгая и прекрасная жизнь. Долгая, прекрасная – и очень счастливая. А чтобы вы мне поверили, она просила сказать, что у мишутки золотые глазки. Я не поняла, что она имела в виду, но может, вы…

Тоня прислонилась ноющим виском к прохладному дверному косяку. Про мишутку с золотыми глазками знали только мама с бабушкой, и больше никто. Это был стишок, который придумала совсем маленькая Тоня в день бабушкиного рождения – у мишутки глазки золотые, а лапы мягкие, как пух. Она вывела его каракулями на обратной стороне единственной ненадписанной открытки, которую нашла в секретере, и торжественно вручила имениннице. Мама и бабушка потом очень смеялись, потому что открытка оказалась к 23 Февраля…

Женщина меж тем, кашлянув, поплотнее надвинула шапку и затянула концы вязаного шарфа на груди. Тоня спохватилась, посторонилась, приглашая ее в квартиру, но та отрицательно замотала головой – мне уже пора, и вызвала лифт.

– Может, хотя бы чаю… я вам так признательна… зачем вы больной поехали… я вызову и оплачу такси… – враз поверившая в происходящее Тоня бессвязно тараторила, не в силах справиться с волнением. Но женщина, не дождавшись лифта, пошла вниз.

– Я сейчас, я вас провожу, – заметалась по прихожей Тоня, залезая в сапоги и натягивая пальто.

– Не нужно, мне недалеко ехать, всего две остановки.

– Подождите! Ну что вы так уходите! – Тоня побежала по ступенькам, на ходу застегивая пальто.

Женщина остановилась, нехотя обернулась. Кусачая шапка лезла в глаза. Она поддела ее край, почесала лоб смутно знакомым жестом – фалангой большого пальца, на безымянном блеснула толстая дужка червонного кольца с тиснением. Тоня сама так часто поступала, поворачивала кольцо камнем внутрь, чтобы легче было надеть перчатку. Она не стала бы обращать внимания на повернутое кольцо, но жест, которым женщина почесала лоб, ее насторожил. Пронзенная смутной догадкой, она запнулась-замешкалась, но потом схватила ее руку, обернула ладонью вверх, узнала рубин. Разом все поняла.

– Мария Львовна?

Соболевская со вздохом стащила кусачую шапку, расслабила узел шарфа, потом и вовсе стащила его с шеи. Лишь сейчас Тоня заметила ее нелепый макияж – толстый слой тонального крема, неумело обведенные глаза, густо накрашенные ресницы. Старания не пропали даром – ее действительно невозможно было узнать.

Тоня молча ждала.

– Твоя мама переживала за тебя. И я, дура, обещала ей, – наконец выдавила Соболевская.

– Что обещали?

– Вот это и обещала. Я знала, что ничего путного не выйдет, но отказать ей не смогла.

И Соболевская виновато развела руками.

За секунду Тоня пережила, казалось, все возможные эмоции – от горькой обиды и отчаяния до гнева и разочарования. Но следом, внезапным прозрением, наступило высвобождение. Словно переболев чем-то тяжелым, она поднялась, чтобы заново обрести силы. Словно кто-то одним касанием руки развеял сковывающий сердце слой толстой, душной пыли.

Тоня прерывисто вздохнула и обняла Соболевскую, зарылась носом в ворот ее пальто, ощутила запах цветочных духов и едва уловимый, до боли знакомый – больничный. Значит, она приехала к ней сразу после ночной смены, вымотанная и не выспавшаяся.

– Теть Маш, пойдем, что ли, чай пить? – бережно, чтоб не спугнуть плескавшийся в душе покой, спросила Тоня.

– Пойдем, – легко согласилась Соболевская.

На пороге квартиры Тоня обернулась:

– Мама ведь действительно вам приснилась?!

Соболевская молча погладила ее по руке.

Тоня спрашивать снова не стала. Ей так хотелось верить, что все это правда, что она верила.

Снежный октябрь

Москва девяностых запомнилась мне гостиницей «Интурист», «Макдоналдсом» в Газетном переулке, первым магазином «Данон» и театром Ермоловой.

Мне, классической, растерянной понаехавшей, работающей в обменном пункте «Интуриста», полагался в сутки час отдыха.

Измученная бесконечным мельтешением туристов в окошке, я ждала этого часа, словно манны небесной, считала минуты. Когда время отдыха наконец наступало, я захлопывала свое окошко, влезала в сапоги, в тонкое, не по погоде, пальто, и отправлялась гулять по Тверской. Маршрут был всегда один и тот же: сначала в Газетный переулок, чтобы купить пирожок с вишней и жидковатый макдаковский кофе. Потом, по переходу – на противоположную сторону, где можно было зайти в магазин «Данон», полюбоваться тоненькими красивыми продавщицами в бело-голубых костюмчиках и, шевеля губами, прочитать состав йогуртов, дивясь странным названиям: папайя, гуава, питайя! Ценники я пропускала – йогурты стоили целое состояние, почти пятую часть моей зарплаты.

Москва девяностых – это темные подпалины на фасаде Белого дома и снежная крупка в начале золотистого октября. Подпалины меня не пугали – я уехала из воюющей республики, а вот снег сильно расстраивал: холод для меня всегда был большим испытанием.

В магазине йогуртов было прохладно: морозили воздух кондиционеры, от витрин веяло ледяным дыханием Снежной Королевы, и продавщицы – растерянные и чуть надменные от взвалившейся на них ответственности, смахивали скорее на снегурочек, чем на обычных девушек. Я куталась в пальто, грела пальцы дыханием, шмыгала носом, приплясывала на месте. Уходила, вконец озябнув.

Последним пунктом моего маршрута был театр Ермоловой. Я останавливалась напротив, на самом краю тротуара, чтобы в полный рост разглядеть старинное здание. Любовалась аркой, стройными колоннами и могучими атлантами, поддерживающими балконы. Круглое окно купола издали смахивало на полнолицего низколобого юношу, широко разинувшего в крике рот. Эдакий дворянин петровских времен – с завитыми кудрями над задорно торчащими ушками, тщательно расчесанным прямым пробором и пухлыми щеками. В стеклах третьего этажа отражались хмурые облака, и я никак не могла взять в толк, как им удается среди высоких построек выкроить свой кусочек неба.

Потом я переходила на другую сторону Тверской, замирала у входа в театр и теперь уже пыталась заглянуть в глубь фойе – в надежде увидеть кого-нибудь из артистов. Потерпев неудачу – время было дневное, и в театре редко можно было кого-то увидеть, я направлялась к афишам. Шмыгая носом и постукивая одной зябнущей ступней о другую, я их подробно перечитывала.

Поход на спектакль был непозволительной для меня роскошью, потому я даже не мечтала о нем. Я просто долго, растягивая удовольствие, перечитывала содержимое афиш и представляла, как, словно по мановению волшебной палочки, оказываюсь в кромешной темноте зала и, затаив дыхание, наблюдаю за действом на сцене.

За моей спиной с шумом проезжали машины, атланты держали на плечах мир, в лужах отражались небеса. Октябрь снежил и морозил, облетали листвой понурые деревья. А я стояла возле афиш театра и грелась душой. И мне было хорошо.

Хранители

Наш дом расположен очень удобно: слева продуктовый, справа продуктовый, и напротив, не поверите, тоже продуктовый. Вполне возможно, что, походив по скверу, растущему впритык к заднему двору, можно обнаружить еще парочку магазинчиков, прячущихся под березами и осинами. Я в сквер не хожу,