Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

– А в учебник можно заглядывать? – спросила Галушкина.

– Только в текст, чтобы проверить цитату.

Класс ссутулился над письменной работой. Теперь были видны только стриженые затылки пацанов и банты, вплетенные в девчачьи косички. Самые пышные у пигалицы Бондаревой. Ирина Анатольевна отошла к окну и, скрестив руки на груди, смотрела на улицу. Она всегда делала так во время контрольных, лицо у нее становилось отрешенно-мечтательным, иногда она тяжко вздыхала, вспоминая что-то невозвратное. Может быть, маму, а может быть, того мужчину в светлом плаще…

И я написал:

«Смысл жизни Мцыри видит в свободе, которая, по сути, ему не нужна и вышла боком. Мир за стенами монастыря жесток. Беглеца задрал барс, а мог подстрелить жених девушки с кувшином, нервный, как все грузины. Чего серый добился своим побегом? Ничего. Окончательно подорвал здоровье, его “чуть живого принесли”, и теперь он помирает во цвете лет! Я на месте Мцыри сидел бы в своей келье, читал умные книжки и радовался жизни, глядя в окно на роскошную природу Кавказа, раз в год брал бы отпуск и ездил к морю. Думаю, оттуда до Нового Афона недалеко. А если бы захотелось дамского общества, установил бы шефские связи с соседним женским монастырем…» Последнюю фразу я написал, мстительно улыбаясь и обдумывая какую-нибудь совсем уж хулиганскую концовку.

Ирина Анатольевна вернулась к столу и, опершись щекой на ладонь, начала проверять тетради. Из рукава нежно-голубой кофточки торчал белый уголок носового платка. Она водила авторучкой по строкам, исправляла, морщась, ошибки, ставила оценки, которые отражались на ее живом лице: усталый ужас – двойка, снисходительная скука – тройка, благосклонное оживление – четверка, материнская гордость – пятерка. Вдруг она резко подняла голову и в упор глянула на меня. В ее глазах была неисправимая единица…

27. Прощайте!

И тут в класс заглянула Свекольская:

– Ирина Анатольевна, вынуждена вас побеспокоить! – произнесла она официально-скрипучим голосом, хотя обычно они обращаются друг к другу на «ты»: «Ирочка» – «Леночка» или «Ленхен» – так звал ее покойный муж.

– Слушаю вас, Елена Васильевна, – так же церемонно ответила Осотина, оторвавшись от тетрадей и надломив брови в недоумении.

– Полуякова срочно к Анне Марковне!

– Если это по поводу концерта к 7 ноября, все в порядке, мы готовимся. От нас «Ленин и печник». Полуяков и прочтет, если не забудет… Думаю, можно дождаться перемены. Осталось 15 минут, а у нас самостоятельная работа. Объясните это руководству, если вас, конечно, не затруднит…

– Меня, конечно, не затруднит… – Свекольская замолчала, потом быстро подошла к столу, наклонилась к уху подруги и просвистела удивительно отчетливым шепотом: – Ирочка, там милиция. Срочно!

– Странно. Ну, если так… – согласилась классная руководительница, глянув на меня темными, без единой искорки глазами. – Хорошо, пусть идет…

– С портфелем? – обреченно спросил я.

– А это уж ты сам решай.

Я встал и, ловя на себе удивленные взгляды одноклассников, пошел к выходу, прихватив сумку. Поравнявшись с учительским столом, я положил на край листок.

– Вот – написал…

– Прекрасно! – холодно кивнула Осотина.

– Аuf Wiedersehen! – за каким-то лешим промямлил я по-немецки.

– Au revoir, – ответила она, снова углубляясь в тетради.

«Ну вот и все… Значит, пацаны меня выдали… Теперь о вчерашнем знают все, милиция тоже, и за мной пришли…» – думал я, ковыляя за Свекольской.

О том, что будет дальше, я знал наперед, еще вчера вообразил последствия во всех унизительных и непоправимых подробностях. Надежда в моей душе погасла, как фитилек в лампадке Алексевны. Когда соседку в последний раз увезли на лечение, дверь ее комнаты не заперли, чтобы мы могли поливать цветы и кормить кота. Заботы о Цыгане поручили мне, я утром и вечером подливал в мисочку молоко, крошил в него ситник, добавляя для запаха колбасные шкурки, и поглядывал на лампадку под иконой: огонек, как синий лепесток, одиноко трепетал на стебельке фитиля. На третий день он погас, и тетя Шура Черугина сказала, что Алексевна умерла – сообщили из больницы.

Плетясь за Свекольской, я навсегда расставался со школой.

Прощай, прощай, дорогой коридор, казавшийся когда-то бесконечным! В первом классе во время перемены на своем четвертом, малышовом, этаже мы чинно двигались по кругу парами – мальчик – девочка, и я был счастлив, если Ольга Владимировна ставила меня рядом с Шурой. Но это случалось редко.

Прощай, прощай, крашеный дощатый пол, ты прогибался и ходил ходуном от топота наших ног, когда мы подросли и между уроками носились как ненормальные, играя в прятки, в салки, в конный бой… К концу учебного года наши юркие подошвы протирали тебя до основы, добела, до древесных узоров, но первого сентября ты всегда встречал нас, покрашенный, пахучий, ярко-коричневый, еще до конца не просохший, и подметки, чуть прилипая, смешно щелкали при ходьбе.

Прощайте, прощайте, широкие крапчатые подоконники! Первоклашками мы сидели на вас, болтая ногами, умещаясь в проеме чуть ли не всемером, потом вшестером, некоторое время погодя впятером, а теперь вот уже только вчетвером: растем, ширимся, раздаемся в плечах… Сколько фантиков я выиграл на ваших, подоконники, просторах, ударяя ладонью о скругленный каменный край и точно накрывая своим «Мишкой на Севере» Петькину «Красную Шапочку». А какие спортивные страсти тут кипели! «Подка!» – орал Виноград, еще не превратившийся в невозмутимого индейца. «Целка!» – ревел в ответ Воропай, еще не покрывшийся подростковыми прыщами. И молодая учительница начальных классов озиралась, розовея.

Прощай, прощай, радиоузел, тесная комнатушка с загадочной черной аппаратурой! Однажды вожатый Славик, по совместительству вещавший на всю школу, подражая диктору Левитану, ушел, не заперев дверь, я из озорства проник внутрь, взял в руки большой микрофон со змеящимся проводом и громко мяукнул в сетчатое жерло. Потом, как в мультфильме, все спрашивали друг у друга: «Кто сказал “мяу”?» Возмущенный Булыгин решил провести дознание, начал ходить по классам и под честное октябрятское или пионерское слово спрашивал каждого: «Ты или не ты?» Он уже заканчивал проверку 3 «А», подбираясь к нам. Я трепетал, зная, что не смогу соврать, когда у меня на лацкане светился звездочка с личиком маленького кудрявого Володи Ульянова… Но тогдашний директор Ипатов отругал старшего вожатого за идиотскую инициативу и посоветовал впредь запирать радиоузел.

Прощай, прощай и ты, широкая школьная лестница с выщербленными ступенями и поручнями, отполированными нашими бесчисленными ладонями. И не только ладонями… Кто же не пытался, подражая ветрогонам, съехать вниз, оседлав перила, соскакивая перед крутым поворотом. Учителя без устали боролись с этим опасным лихачеством, вызывали родителей, напоминали, сколько уже было сотрясений мозга и сломанных конечностей. Без толку! Однажды