Чарман-ага - Реджеп Алланазаров

— Точно, от Чары, Энеш-джан. Иди-ка маму позови. Почитаем вместе, что пишет солдат, — Тогалак Тоигаевич распечатал конверт.

У Тогалака Тонгаевича в свое время было четыре сына и три дочери. После землетрясения в живых остался самый младший — Чары. После службы в армии он остался на сверхсрочной. Раз в год Чары приезжал к родителям в отпуск. А Энеш родилась много позже.

— От Чары-джана пришло? Что пишет сынок? — женщина неспешно опустилась рядом с Хансолтан. — Какамурад-джан, ну-ка прочти письмо вслух.

«Поклон вам с письмом! — начал Какамурад. — От военнослужащего сына Чары солдатский привет отцу, матери, сестренке Энеш, тетушке Хансолтан, брату Ка-камураду. Отец, как твои дела? Все ли в порядке? Теперь уже время идти тебе на пенсию…

— Вот, негодяй. „Идти на пенсию…“ Что ж, я, старик? — возмущался Тогалак.

— Погоди же, пусть читает. Какамурад, верблюжонок мой, читай дальше.

„…Какамурад, учишься ли ты? Тетя Хансолтан, Какамурад, шлю вам сердечный привет. Ваши письмо и посылку получил. Большое спасибо. И я вам приготовил подарки. Вручу сам, когда приеду в отпуск. Потом все вместе отправимся в Чули, в ущелье, отец приготовит нам плов…

— Отец, видно, больше ни на что не годится. Ох, подлец. В последнее время все письма в таком духе от него, — ворчал Тогалак.

Жену Тогалак Тонгаевича звали Тачбиби-эдже. Она была мастерица ткать ковры. До ухода на пенсию трудилась в ковроткацкой артели. Недовольная, что муж прерывает чтение письма, она сказала:

— Если годишься для этого, что тебе еще нужно, седой уж весь…

— Не распространяйся особо о моей седине, жена. Вдвоем с сыном рано списываете меня, — и ища сочувствия, повернулся к Хансолтан.

Но она все также молчаливо улыбалась своим мыслям.

— Тогалак-ага, тут еще несколько строк: „Приеду в отпуск, женю отца“, — прибавил от себя Какамурад и беспечно рассмеялся. Засмеялись и все остальные. А Тогалак Тонгаевич, многозначительно посмотрел на Хансолтан и сказал:

— Отец свой пуп, как говорится, сам отрежет. А если он нашел кого, пусть женится, не ходит как олух.

Родители часто напоминали сыну, что пора бы ему жениться. Но Чары отмалчивался и на их увещевания отвечал: „Обо мне не беспокойтесь, сам женюсь. Нежданно-негаданно приглашу вас на той“, — отшучивался он.

— Не кори сына. Если можешь свой пуп сам обрезать, вон нож, отхвати, и делу конец, — сказала вдруг сердито Тачбиби и обратилась к Хансолтан: — милая, ты и в выходной пойдешь ткать коврик?

— Развяжусь с ним побыстрее, мать Энеш. Да и Тогалак-ага, кажется, торопится.

— Тогда я к вашему приходу плов приготовлю. Какамурад-джан, сынок, забей двух петухов.

— Тетя, когда мать перестанет жить за ваш счет. Заработок на сберкнижку кладет, плов у вас ест, — насупившись, спросил Какамурад.

— Мать собирает деньги, чтоб тебя женить, сынок, — спокойно пояснила соседка. — А потом, неудобно как-то здоровому парню вести разговор о мелочах.

От последних слов лицо Какамурада залилось краской, и он направился к курятнику. Не отрывая от пария глаз, Тачбиби шепнула:

— Опять не хочет идти на работу?

— Пойдет. Только не трогайте его.

Какамурад, поймав и зарубив петухов, вновь присел около матери. К ним подошел Тогалак Тонгаевич, весь благоухающий, в свежей сорочке.

— Тогалак-ага, вы какую надпись желаете сделать на коврике? — спокойно спросил Какамурад.

Тогалак Тонгаевич промолчал. Он давно мечтал заиметь свой портрет. И обратился с просьбой к Хансолтан, которая не могла ему отказать, он это знал. Он и деньги отдал ей немалые. И при этом сказал:

— У меня еще просьба одна есть: внизу коврика сделай такую надпись: „Тогалаку на память от Хансолтан“.

Эта просьба была тяжела для Хансолтан. Она считала такую надпись неприличной. Потому и молчала. Тогалак и сам понимал, что подобная надпись бросает тень на женщину, но, не встретив возражения с ее стороны, сделал вид, что он ничего не понимает, не чувствует неловкости. Поэтому, не скрывая пояснил:

— Какамурад-джан, я забочусь о вашей чести, авторитете. Но и вы должны понять меня. Как хорошо было бы, если бы твоя мать преподнесла мне коврик с такой надписью!

— Нельзя считать подарком вещь, за которую уплачены деньги. Узнают, засмеют, — резонно заметил Какамурад.

— А кто узнает об этом, — не соглашался Тогалак Тонгаевич, вытирая полотенцем пот с короткой шеи и лица. — Какамурад-джан, если ты позавтракал, отправляйся в магазин, а следом и я приду, только чайку выпью, — он протянул парню ключи от склада.

Какамурад отвернулся. Тогалак-ага, тяжко вздохнув, направился к гаражу, бурча про себя: „Видно не будет толку от него. Думал, что вразумил его, а, выходит, нет. Ничего путного не получится“.

А Какамурад вновь напустился на мать, та еле отбивалась от него.

— Да мы пока и ткать-то не закончили. Что ты так волнуешься.

— Мама, если ты желаешь, делай подарки Тогалаку-ага, только за свой счет.

— И так сделаю, почему не сделать.

— Это все! Надпись на коврике ты не сделаешь!

— Тихо. Сосед услышит, обидится.

Какамурад лишь махнул рукой. У Хансолтан же округлились глаза. Подглядывая тем временем в щель гаража и слыша весь разговор, Тогалак Тонгаевич ушел в свои мысли: „Ты, пацан, машешь рукой, в последние дни по-иному ведешь себя. Или мать отговорить старается этот негодник? Да не так уж он и дорожит своей честью. Слухам разных людишек верит. Давай, давай. Мог бы и я сделать, что забыл бы ты имя своей матери… Эх, Хансолтан, хорошая ты женщина однако. Ты меня без веревки повязала…“ Он жадно пожирал женщину глазами: „Погляди на талию, на талию! Как осиная. Пальцы гибкие, как пиявки, — тихо шептал он. — Шея, словно у лебедя…“ Так вся и сияет. Не сравнится с Хансолтан никакая другая женщина, воспетая даже поэтами. Видимо, с нее они писали портрет… А какое тело у нее? Гибкое, стройное, так и светится, словно тронутое лучами“, — вздыхал вожделенно Тогалак.

Какамурад одетый вышел из дома. Тогалак выскочил из гаража. Глядя парню в глаза, он бросил ключи от склада Хансолтан, но их перехватил Какамурад.

— Тогалак-ага, вы быстрее приходите, — крикнул он соседу.

— Сейчас, Какамурад-джан, сейчас! Пиалку чая выпью и следом за тобой. Только ты меня не жди, отпускай ребятам товары, — поспешно сказал Тогалак, направляясь в дом.

Хансолтан, как ветер, вылетела из дома и вместе с сыном вышла за ворота. Она шла и радовалась, что сын опять будет работать с их благодетелем.

— Сынок, нет ничего лучше, чем согласие и единодушие, — наставляла она сына. — Вот сегодня для меня мир будто шире стал. Поступай так и дальше, сынок. Сосед нам ничего плохого не желает. Сам знаешь, не сосчитать,