Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

людей, которые составляли странную достопримечательность города. Он был, очевидно, известен не меньше, чем перевозчик роялей Лева Агамов, сумасшедшая старуха — Собачья барыня, кладбищенские юроды или инженер Босняцкий, умевший считать в уме быстрее, чем два арифмометра, вместе взятых.

Илия отвергал и хулил все и вся на свете, начиная от Никиты Пустосвята и протопопа Аввакума до Льва Троцкого. Чаще всего он поносил благопристойных прихожанок Казанской церкви и снисходил к детворе, косячком окружавшей его, когда он витийствовал, спустившись с колокольни. Поговаривали, что он — бывший основатель братства подземных скитов, беглый каторжник и даже брат всеизвестного Гришки Распутина. Большинство прихожанок сходилось во мнении, что он объявился в городе именно в то время, когда разгромили какую-то банду. Даже отец Паисий побаивался своего звонаря, который к тому же хаживал в клуб при доме грузчиков и вступал в споры с учеными лекторами.

Звонарь был стар, но строптив. Он действительно долго скитался по свету, выгорел, высох и обтрепался, как флаг над коммерческой биржей, но ни любопытства, ни бодрости, ни синевы глаз не утерял.

Вспоминая много лет спустя этого нелепого человека, как бы пережившего и свое время и самого себя, я больше всего удивляюсь его речи, которая вся состояла из архаизмов, церковных мудростей и новых словечек-уродов, всплывавших, как грязная пена, на мутных волнах того бурного времени. Он не говорил, как все, а вещал с претензией на значимость, хотя, как теперь я понимаю, он просто отпугивал подобной речью не шибко грамотных людей своего окружения. В сущности, он был стар, одинок и понимал все ничтожество своего бытия и обреченность его.

Бабка Гошки — великая богомолка — утверждала, что все звонари были стариками усердными и праведными и только храму Казанской божьей матери не повезло. «Каков поп — таков и приход», — говорила она, вылавливая внука из стайки мальчишек, окружающих деда Илию.

Священника своего отца Паисия звонарь тоже не признавал и в открытую насмехался над теми, кто заступался за него.

— Это разве служитель? — вопрошал старик. — Он воню богомерзкую курит? Вчера к поздней обедне опоздал. Бегом притрусил в одном подряснике. Удочки Митричу под крыльцо засунул и к службе наспех обрядился, как хреновый солдат к параду. Поп и рыбак? Тьфу.

Он когда псалом зачинает орать глоткой своей луженой, кто бы глянул на него? «Боже хвалы моей! Не перемолчи, ибо отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные: говорят со мной языком лживым...» А сам цигарку от святой лампады прикуривает, дым в рукав рясы выпыхивает, пепел аки прах развевает да так и прет из алтаря на люди, а из рукава дымище — гуще, чем из трубы на Бураковской лесопилке... «Колена мои изнемогли от молитв, а тело — от постов...» Каков? А сам скоромное в посты жрет, аки конь овес.

А ветер дул с прежней силой. Чамра несла над городом обрывки афиш, газет, каких-то бумажек с фиолетовыми строчками. Тряпочные хвосты ребячьих змеев, запутавшиеся в проводах, трепетали, как ленты серпантина. Густая едкая пыль клубилась выше заборов, а у обочин тротуаров ее наметало в сугробчики, будто снег во время метели.

Город был вонюч и грязен, неряшлив и как-то по-особому расхлюстан от окраин до центра. Почти четыре столетия его терзали пожары, моровые поветрия, холерные бунты и другие напасти. Реки, пересекающие и окружающие его, в половодье бурно несли лохматую, рыжую воду, а в межень обсыхали и едва влачились в грязных берегах. Деревянные парапеты набережных обыватели давно спалили в печках в зимние холода гражданской войны. В «голландках», романовских и жестяных, наскоро слаженных «буржуйках» окончили свой век и многие заборы — чамра сквозила через весь город напрямую.

Но это было все там, внизу, а отсюда, с высоты, все представилось теперь мальчишке по-иному, возвышенно и торжественно. Неузнаваемы знакомые дома, дворы и очертания ближних улиц. А дали окраин были размыты в пыльном мареве. Какой-то уменьшенный, кукольный город предстал перед ним. Гошка все больше задыхался от ветра, гула колоколов, восторга и страха. И как интересно было узнавать давно знакомое: вон губинский дом, вот веховский, а это — прокопченная крыша пекарни Чернова. А как мал и ничтожен его дом и двор. Неужели там сейчас под этой крышей мама собирается на работу и не знает, куда удрал сын?

Как огромен вблизи главный купол церкви. Но и он, такой важный и пузатый, находится тоже ниже его, Гошки. Если повертеть головой, то кровля купола начинала кое-где постреливать, блистать колючими искрами оцинкованного железа.

Гошка усердно вертел головой, пока новый порыв ветра не подтолкнул его туда, вниз, в эту заманчивую и ужасную пропасть. Он вцепился в решетку ограды и заметил, что пальцы его стали влажными от пота. Уж наяву ли все это? Может, он спит? Мама всегда успокаивает его, когда он с замирающим сердцем летит куда-то во сне. Она говорит, что он, Гошка, растет.

И как упоительна, как значительна его сегодняшняя победа над страхом высоты. И Гошка летит, летит вместе с ветром и колокольным звоном над городом и выше него...

Несомненно, что все великие мысли не умеют ползать. Они мчатся, летят, как свет звезд из глубин мироздания, и озаряют нас мгновенно. С тех пор, как ветер стих, угомонился и веревочные хвосты змеев безвольно повисли на проводах, Гошка не находил себе места. Он искал повод, чтобы на ночь удрать из дома, прокрасться в полночь к кремлю, поближе к Крымской башне, и самолично убедиться, что именно для него темной ночью на башне в безветрии заскрипит единственный уцелевший флюгер.

Еще не зная, что это за штука — видение, он зажмуривал глаза и представлял себе всякую чепуху. И вдруг — открытие! Он же сказал бабушке, которая жила в другом конце города, что на ночь уйдет домой. Бабушка не ждет его. Прекрасно! А маме надо сказать, что он пойдет ночевать к бабушке. И все. Всю ночь — свобода. Правда, до полуночи надо где-то проболтаться. Это можно придумать. Главное, чтобы мама отпустила его к бабушке.

Мать неожиданно легко одобрила его:

— Ты хочешь пойти к бабушке с ночевой? Но ты же вчера был у нее? Впрочем, можешь пойти. Только завтра приходи пораньше утром, до того, как я уйду на работу. Понял? Ну, собирайся быстрее, уже темнеет, вот тебе на трамвай. А этот узел возьми с собой. В нем тряпье: бабушка из него свяжет половики, а ты помогай ей. И не озоруй, ради бога, понял?

— Понял, понял.

«Узел — это нам не подарок, — размышлял Гошка, — он хоть и легкий, но большой.