На коне бледном - Энди Марино

последнее местонахождение зажигалки, взгляд Ларка скользит к вывеске расположенного рядом магазина «Крупп и сыновья: Электроника». Единственным представителем этих самых «и сыновей» как раз и является старинный друг Ларка – Уэйн.

– Как продвигается расширение компании? – спрашивает Ларк.

Так и не зажженная сигарета прыгает на губах. Крупп морщится, словно там, в горах, он только что наткнулся на важную подсказку. Как будто отсюда, с Мейн-стрит Уоффорд-Фоллса, можно выяснить что-то о происходящем в долине. Кусок оловянной пластины выскальзывает у Ларка из-под мышки, тот успевает подхватить его локтем и поднять.

Крупп наконец размыкает губы, сигарета вываливается у него изо рта и приземляется на заблаговременно подставленную ладонь.

– Сегодня должен был все это сносить, но у меня просто нет на это сил. – Крупп поворачивается и кивает в глубь помещения: у выложенной плиткой задней стены, рядом с глубокой раковиной, стоит прислоненная кувалда.

– Я должен сегодня кое-что доставить, – Ларк кладет руку на обнаженное плечо Круппа, – но, если ты подождешь до завтра, я готов зайти к тебе и обменять привилегию разрушить эту стену к чертям собачьим на десяток вкуснейших палочек моцареллы Роберты.

Крупп качает головой:

– Меня беспокоит не то, что надо работать, а кое-что другое. Здесь застыло наше прошлое. Знаешь, что я нашел за прилавком? – Он подходит ближе к окну, стучит по стеклу. Ларк убирает руку. – Одну из тех банок, в которых раньше продавали лакричные конфеты Red Vine.

– Они ведь продавались в магазине конфет?

– Раньше, после школы, мы каждый день тратили на них кучу десятицентовиков. Когда ты в последний раз ел Red Vine?

– Тогда еще Клинтон был президентом. А ты носил эту же майку.

Крупп направляется к двери:

– Зайди и понюхай банку.

Ларк неопределенно машет рукой в сторону своего дома:

– Мне нужно идти.

– Я просто сидел на полу, держал эту банку на коленях и рыдал, Ларк. У меня просто текли слезы. Ты можешь в это поверить? Сперва здесь торговали конфетами, потом открыли мастерскую по ремонту обуви, затем – шляпный магазин, после «Фредди Би». А банка все так там и стояла. Хочешь, я тебе ее отдам? Мы могли бы договориться: неделю она будет у тебя, неделю – у меня. – Крупп выжидающе смотрит на него.

– Хорошая идея. – Ларк изучающе разглядывает лицо Круппа: от ввалившихся глаз приятеля расходятся гусиные лапки морщинок. – Слушай, давай увидимся чуть позже, в «Золотом абажуре».

Крупп кивает на жестянку под мышкой у Ларка:

– Ты у Мародера, что ли, был?

– Купил ему штук пять завтраков.

– Субботние блюда. Мне кажется, Джейми-Линн теперь по утрам работает.

– Я тоже ее видел.

Крупп снова подносит незажженную сигарету к губам.

– Увидимся в «Абажуре».

Колокольчик над дверью звенит, и дверь захлопывается за спиной Круппа.

Ларк сворачивает за угол и направляется по Маркет-стрит на юг, оставив за спиной отделение «Скорой помощи». Из тротуара торчат корни старого почтенного вяза. Торговая улица постепенно сужается, заканчиваясь ветхим зданием с заколоченными окнами. Лишь одно открыто – и рядом с ним тибетский флаг. За этим захваченным бомжами домом виднеется припорошенная снегом низкая кладбищенская стена. Стоящая за нею женщина наклоняется, ставя к побитому непогодой надгробью венок.

– Сегодня ему исполнилось бы восемьдесят семь, – восклицает она.

Ларк делает вид, что собирается снять шляпу:

– С днем рождения, Гарри.

За покрытыми ржавчиной, вечно приоткрытыми воротами вьется тропинка, усаженная по обе стороны вечнозелеными растениями. Постепенно она превращается в посыпанную гравием дорожку. Здесь царит какая-то особенная тишина. Земля под гравием размокла, и ботинки Ларка хлюпают по грязи.

Впереди вырисовывается темный силуэт нависающей над тропинкой, склонившейся над путешественником как гриф-падальщик, статуи, создающей половину хромированной арки, внезапно выводящей к расчищенному в лесу ровному участку площадью с пол-акра. В центре ее расположен скромный дом, а весь двор кажется заросшим травой рвом.

Ларк несет свою находку через весь двор, мимо еще одной диковинной статуи, представляющей собой десятифунтовое соитие проволоки и дерева: оплетенной, оплывшей, пробитой острыми шипами, прошитой ими.

Он подходит к скрытой в маленькой хижине наковальне, кладет оловянную пластину на чугунную поверхность. «Пришло время спасти утиль, – решает он. – Спасти то, что было выброшено, потом починено, а затем выброшено снова». Когда-то эта пластина была вырезана со странной, диковинной точностью – она действительно напоминает морского дьявола, – но сейчас его назначение неизвестно. Он выбирает на полке инструмент, которым можно обработать этот кусок металла, – кувалда больше похожа на акулу, чем на молоток, но она прекрасно подходит для того, чтоб получше отбить оловянную штуковину, – и принимается наносить удар за ударом. Наковальня звенит, поглощая энергию, направляя ее в металл.

И вот жестянка утратила всякую похожесть на морского дьявола. Ларк направляется к студии, расположенной на заднем дворе. До этого он работал с материалом. Дальше его ждет объединение. А между этими двумя пунктами ему нужно будет очистить разум, избавиться от всех ассоциаций – и тогда кусок металла станет тем, чем и должен быть: станет частью целого, которому еще только предстоит превратиться во что бы то ни было.

Он подносит пластину к самому краю выпуклой пластиковой амебы, состоящей из наполовину расплавленных колпаков с колес. Раздумывает.

В глубине студии расположена настежь распахнутая гаражная дверь, и из-за нее льются низкие, нестройные ноты классической музыки. Шостакович.

Ларк вспоминает о легендарном русском композиторе: во время блокады Ленинграда, в 1943 году, тот был вынужден есть вареные кожаные ботинки. У ворот города стояли немцы, жители разделывали на мясо павших лошадей, а гений в пальто, надетом поверх трех свитеров, выдыхая пар, играл на промерзшем рояле. Неужели так все и происходило? Ларк шевелит пальцами в толстых сухих носках, поднимает пластину все выше и выше, скользя вверх по серой лаве оплывших колпаков, и, прищуриваясь, разглядывает получившееся.

На земном шаре есть такие места, где зимы долины Гудзона покажутся летом на коралловых островах Флориды-Кис.

Мертвые лошади. Вареные кожаные ботинки.

Чем эта пластина никогда не станет, так это лицом. Ларк направляется внутрь дома, разыскивать железнодорожную шпалу.

2

Ларк оставляет мокрые ботинки на резиновом коврике и в одних носках спускается в подвал. Длинный коридор освещен миниатюрными точечными светильниками, свисающими с потолка на длинных ножках. На стенах ряды картин – и этот свет создает видимость галереи. Землистый запах растворителя, глубокий арахисовый аромат закрепителя, стерильные завитки запахов масляных красок струятся по коридору. За первой дверью, как и за второй, – пустые, стерильные комнаты. Все больше выхваченных из темноты точками света картин. Для полной иллюзии посещения музея не хватает лишь неразговорчивого охранника в углу,