На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Дядь, а земле больно, когда вы сошкой гоните борозду?

— Ишь ты его! — удивился Антось и остановил коня.— А сам-то как думаешь?

— Я думаю, что больно...

— Кто его знает, может, и больно,— согласится дядька и снова понукнул Малыша.

***

Недалеко от лесничовки на старой сосне с давних пор жили аисты. Маленький Костик не раз заглядывался, как они кружат над лесом и лугом, как, не шевельнув крылья­ми, медленно плывут в синеве и с подскоком опускаются в гнездо. Еще интереснее было наблюдать, как учились ле­тать аистята. Поначалу они только вылезали на край гнезда и взмахивали крыльями, а потом вместе со старыми аиста­ми поднимались в воздух и летели на болото.

Мальчик размышлял: «А почему я не могу научиться летать?» Разное приходило ему в голову: «Тогда бы я не торчал возле хаты. Шух-шух — и полетел в гости к бабке Кристине или к тетке Тересе...»

Смотрел-смотрел Костик на аистят и сам захотел по­пробовать взлететь. Надел старый материн ватник, взобрал­ся на хлевушок и, подхватив руками полы, скок с крыши. Несколько раз прыгал, но ничего не вышло: падал в крапиву обстрекал ноги и руки.

«Мало разгона»,— решил Костик и полез на гумно. Минуту-другую постоял на стрехе, а потом гоп — и поле­тел вниз. Хорошо, что угодил на солому, но все-таки не обо­шлось без шишки на лбу.

Дядька Антось, расспросив, чего он лазил на крышу, только головой покачал;

— Ну, хлопче, и в кого ты такой шустрый удался? Это же надо придумать. Вот уж человек, на голове шапка!.. То он спрашивает, отчего тучи плывут по небу, то слушает, как поют цветы. А тут и вообще — птицей захотел стать. И кем же ты, скажи на милость, будешь...

Дожинки

В конце жатвы Михал сказал жене:

— Знаешь, мать, решил я нынче дожинки справить. Люди нам помогали, надо их уважить. Да и в конце кон­цов — целехонький год жилы рвешь, а продыху нет. Хоть разговеться малость...

Дети известие о дожинках встретили по-своему.

— Ну, весь день не буду ничего есть,— говорил Вла­дик,— а потом целый пирог умну.

— А я творогу с медом наемся,— причмокнул языком Алесь.

— Гости конфет понавезут! — радостно запрыгал Костик.

И вот в ближайшее воскресенье начали съезжаться ро­дичи. Первым прикатил в расписном возке дед Юрка. Известно, с бабкой Кристиной — Крысей попросту. Еще у леса, в полукилометре от хаты, гость весело затянул:

Засцілайце сталы, лавы —

Едуць госці небывалы

Дед Юрка Лёсик — материн отец — выглядел молод­цом: лицо чисто выбрито, седые усы и бородка подстриже­ны. Одет во все магазинное: белая вышитая сорочка с чер­ной жилеткой, брюки чертовой кожи, заправленные в юфте­вые сапога. Сразу видно, что отирается возле панков. Даже сам пан лесничий Константин Сенкевич высоко его ставит как охотника и рыбака.

Не успел дед распрячь коня, как на подворье въехала еще одна подвода. Это были Михаловы старшие братья Петрусь и Евхим с женами Альбиной и Антолей.

Хозяева тоже ради такого случая приоделись по-праздничному. Ганна в желтой кофточке, в длинной юбке с оборками, в белом переднике, на ногах — еще девичьи ботинки. Высокий и видный Михал при полном лесниковском параде. Лицо загорелое. На голове — черная густая чуприна. Он це­луется с тестем, помогает вылезти из возка бабке Крысе.

Владик с Алесем вились тут же у подвод. Дед Юрка оделил их конфетами и насыпал в карманы тыквенных семечек.

— А где же Кастусь? — спросил дед, оглядываясь.

Костик стоял у вербы и волчонком посматривал на гостей.

— Иди сюда, внучек, иди! — позвала бабка Крыся.— А какой же ты большой вырос.

Подошла мать, подтолкнула Костика.

— Иди, сынок, поздоровайся с дедом и бабулей... Ди­чится. У нас тут люди редко бывают,— оправдывалась она.— А так он шустрый и непоседа. День-деньской пропа­дает в лесу. Прибежит, схватит хлеба кус — да только его я видели. Пооцарапается, лазая по деревьям, прямо страх! Прошлым летом, я, кажись, рассказывала вам, взобрался на крышу гумна и кулём оттуда вниз. Как еще цел остался... Ну, иди, иди, Костик, дай руку деду...

Между тем на сверановской дороге показался лесник Амброжик Демидо́вич. Когда его подвода выехала из-за гумна, дед Юрка крикнул:

— Ша, киндер, губернатор едет!

Невысокий и толстый Демидович, по кличке Ку́бел, что означает — ушат, и впрямь чем-то смахивал на губер­натора. Его жена Тереся — младшая сестра Михала — на ходу соскочила с воза и скорей целоваться с женщинами.

Потом приехали лесники Ясь Пальчик и Михась Радкевич. Пригнал коров дядька Антось. Последним притащился Карусь Дивак со своей Магдой — тоже сестрой Михала.

— Что ж это вы запаздываете? — спросил Михал.

— А то ты не знаешь моего недотепу,— ответила Маг­да.— Иной раз как с привязи сорвется, вперед других но­ровит, а сегодня хоть оглоблей подваживай...

— Коли ласка, гостейки, милости просим в хату! Проше, тата, проше, кума Магда,— стала приглашать гостей Ганна.

За столом бразды правления взял дед Юрка:

— Дай боже хозяину и хозяйке счастье, долю и хлеба вволю!

— Ешьте, гостейки, берите и макайте, а коли что не так — извиняйте,— приговаривала Ганна.— Давай, Яська, по-мужицки. Подцепил на вилку и тащи! А то еще режет по кусочку...

— А если ему, Пальчику, на панский манер охота? — смеялся дед Юрка.— А по-пански, по-шляхоцки получает­ся полклецки. То ли наш, мужицкий счет — по три клецки сразу в рот...

Вскоре у мужчин за столом зашла речь о ценах на зер­но, о земле, о лесниковой службе.

— Хорошо вам, кто при должности состоит,— говорил Евхим, имея в виду Михала, Амброжика и Яся Пальчика.— Работа, известно, нелегкая, но заработок верный, а мы в Миколаевщине с голодухи пухнем на песках.

— Завидовать тоже особо нечему,— ответил хозяин.— Не угодишь какому-нибудь черту — пиши пропало, загонят в самое болото или вовсе с сумой пустят... Иное дело, когда свое: пусть песок, пусть какая ни есть землица, но ты сам хозяин, сам себе пан...

— Э, шурин, не прибедняйся,— сказал Карусь Дивак.— Кусок хлеба и к хлебу у тебя есть, а что еще нужно че­ловеку?

— Так-то оно так,— не соглашался Михал,— да все же, человече, худо сидеть на чужом суку. Бывает, тот хлеб по­перек горла становится.

— Помни, Карусь,— вставил слово дед Юрка,— кто сидит на глине, тот