Возвращение - Елена Александровна Катишонок

по модному предмету — защите окружающей среды. За двадцать пять лет окружающая среда хоть и натерпелась от венца творения, но продолжала бесконечно радовать бездонной синевой неба, запахом хвои, листопадом невероятной красочности… да мало ли чудес? Один лист, пятнистая ладошка клёна на скамейке — само совершенство; природа создала это чудо, благодарный Линней описал.

…За окном хлопнула дверца машины, кашлянул и зафырчал мотор. Судя по наступившей тишине наверху, сосед уехал. В конце дня тяжело и неумолимо прошествует Каменным гостем по лестнице, громко хлопнет его дверь, и потолок содрогнётся от стука. Чем подбита его обувь, интересно? Сегодня, к счастью, Ника ничего не услышит; утро продолжалось, и впереди лежал едва початый день, который завершится самолётом в Европу.

В Городе она не успеет соскучиться по вечерним прогулкам и вспомнит о них только в самолёте по пути домой. Ника давно выучила окрестные улицы, кружила по ним, не переставая удивляться, когда из-за знакомого угла выныривал не замеченный раньше проход ведущий к неизвестному зданию из красного кирпича. Другой проулок останавливался перед оградой, увешанной куртками и свитерами, за которой ребятишки играли в футбол, или капризно утыкался в знак тревожного жёлтого цвета с надписью DEAD END.

Тупик.

Да, появилось время для прогулок, хотя никто не торопил Веронику Подгурскую на пенсию. Вот и сейчас она могла бы вести очередной семинар по антропогенным загрязнениям, а потом сидеть над студенческими работами. Каждый биологический цикл имеет начало и конец, а человеческий век есть не более чем комплимент ибо длится вовсе не сто лет. Пора трезво оценить свои возможности и расставить приоритеты, как сейчас говорят, и не случайно вспомнилась шеренга слоников на чьём-то комоде. Нужно было свободное время, чтобы распорядиться отпущенным сроком: оставалось всего ничего — может, лет пять, а то и меньше. Пять лет — условный срок из советского прошлого, когда время на глазок измеряли пятилетками: то пять лет укладывали в четыре, то в три. Ника предпочитала точность: пять означало пять.

То, что сейчас требовало времени, накапливалось годами и лежало в нескольких ёмких пластмассовых контейнерах: письма, фотографии, газетные вырезки. Прежде чем избавиться от бумажного седиментарного слоя, нужно было рассортировать завалы, выбросить ненужное, чтобы не обрекать детей через условные пять лет на тягостные заботы. Уходя уходи, прибрав за собой ради той же цели — защиты окружающей среды. Когда разъехались с Романом, он сжёг в камине что-то лишнее, превратив в чистый продукт, пепел. Она бы с удовольствием сделала то же самое со своими ненужными бумагами, но камин, увы, остался там, где Ника бывала теперь нечасто.

Она сняла квартиру, перевезя самое необходимое, несколько бесполезных, но радующих сердце пустяков, и собственный архив, терпеливо ждущий своей участи. Работа предстояла кропотливая, жестокая, сродни палаческому ремеслу. Или палач — это призвание?.. Две коробки с фотографиями, с трудом закрывающиеся, Ника перетянула скотчем и надписала: «Америка». Дети разберутся — здесь главным образом их мир: школы, друзья, выпускные торжества, путешествия. Может, и сберегут как раритет, иначе-то зачем — остальные хранятся в телефонах. Отдельно — коробка поменьше, которая вмещала, согласно надписи, фотоисторию «До Америки». Чёрно-белые карточки, многие с кокетливыми кружевными краями, чёткие или блёклые, выглядели сиротками-падчерицами рядом с красочными американскими, но всё же хватали за душу, долго не отпуская, как детский голос брата во сне: «Ни-и-ик?..» Из стопки в стопку — утиль или архив — кочуют старые твёрдые сепии.

Ника помнит по именам всего нескольких запечатлённых, а кто ещё помнит? И с какой стати втолковывать детям, что тётя Маня — старшая сестра Веры, Никиной бабушки, которой давно нет на свете? Из бабушкиных рассказов узнала немало интересного про тётю Маню. Вот она на групповой фотографии, где обе совсем молоды. Сёстры очень похожи, только Верины брови удивлённо приподняты, а Манины решительно сдвинуты. Было чему удивляться, было что решать и рассказывать… Эти рассказы для детей — другой мир, чужой и неинтересный. Потому и незачем объяснять, что вон тот, с пышными усами, пел шаляпинским басом, а после Первой мировой только сипел, отравленный газами, однако женился, вот и фотография сына. Взрослые дети, не желая огорчать, вежливо слушают, но воровато косятся в телефон, и хотя верят, что пухлая девочка на руках у коренастого дядьки в немодном костюме не кто иная, как мать Ники, их бабка, не могут проникнуться твоей тоской и болью по той причине, что бабку свою не знали. Зачем объяснять, кто кому кем уже не приходится, хотя приходился в начале прошлого века, когда украшением женщины являлись скромное поведение, кружевной воротничок и шляпка?

Никому твои рассказы не нужны. Память об ушедших живёт до тех пор, пока не умрёт последний из живых, кто помнит их лица, причуды и голоса, помнит их родственные связи. Уйдёт этот последний — умрёт и память о тех, кого он помнил.

Картонку с фотографией, где сидят в два ряда незнакомые, давно ушедшие в землю и вечность, люди, Ника всё же отсканировала и распечатала, как и десяток других, уложив в дорожную сумку. То же самое раньше проделала с фронтовыми письмами деда. Пришлось изрядно помучиться — бумага на сгибах истёрлась, чернила выцвели; какие-то куски размыты не то дождём, не то слезами; а скорее всего, временем.

А сколько терзаний было с поиском подарка! Давно прошло время, когда лучшим непререкаемо считалась книга, но что читают Алик с женой, она представляла плохо. Лучший подарок — деньги, в особенности для незнакомой племянницы, пускай купит себе что душа пожелает.

Брату деньги не подаришь. «Одолжи трюльник, — с напускной грубостью буркал подросток в самострочных джинсах, — я отдам,

ты не думай». Трёшки да пятёрки, только такие купюры водились в её тощем студенческом кошельке. «Потом отдам» никогда не происходило, да Ника и не ждала.

Неужели они скоро встретятся, теперь уже совсем скоро?..

Роман всегда провожал её в поездки и встречал в аэропорту. Так сложилось, и новые обстоятельства не разрушили традицию. Кстати Роман отнёсся к её встрече с Аликом очень насторожённо.

— Сколько лет, ты говоришь, не виделись?

Узнав, присвистнул.

— Сорок пять? Считай, полвека.

— Примерно. Возможно, больше.

— Ты не боишься?..

— Кого, брата?

— Шока, — серьёзно сказал он. — Шок неизбежен — и для него и для тебя. Поставь на паузу, передохни и дай передохнуть ему. Ты взяла слишком резкий старт.

— Он ждёт меня, мы говорили по телефону!..

— Ты не можешь по телефону перескочить через пропасть времени, для этого необходимо перевести дыхание. Ты с ним не расставалась, не прощалась — ты просто исчезла