Запертый сад - Сара Харди

ты видел во время войны, на что согласился, чего все еще страшишься, оставалось невысказанным. В эти тяжкие годы горя и разлуки мы не давали воли чувствам, разве что напевали популярную песенку «Мы встретимся снова». Ну вот мы и встретились, думает Элис Рэйн, встретились и поняли, что нам нечего сказать друг другу.

Ветер с берега Северного моря хлещет ее по лицу; убирая волосы, упавшие на глаза, она оглядывается на соляные болота. На темнеющем небе алеют яркие дуги; еще минута – и солнце закатывается за горизонт.

Развернувшись, она подходит ближе к волнам, которые мерцают в сгустившихся сумерках. Военные только сегодня закончили убирать мины, утащили проржавевшие клубки колючей проволоки, сорвали знаки «БЕРЕГИСЬ!». Никто ничего не увидит и не узнает. Она так давно не чувствовала близости моря, не трогала языком соль, засохшую на губах. Не успев задуматься, она сбрасывает старое твидовое пальто, шерстяное платье, все остальное и, голая, вбегает в ледяные серые волны.

От соприкосновения с водой она вскрикивает и почти поворачивает назад. Хватая ртом воздух, заставляет себя зайти в воду по пояс и, закрыв глаза, подается вперед, под волну.

Она не чувствует ничего, кроме холода. Но, охлаждаясь, ее тело перестает бороться. Боль утихает, дыхание успокаивается. Нужно только слиться с волнами: лед ко льду. Она больше не замороженная, она непокоренная. Может остаться здесь навсегда. Может плыть дальше и дальше. Уплыть от всего.

Облака расходятся, сквозь щель пробивается бледный лунный свет, как будто на море накинули мерцающий шлейф свадебного платья. В ее воображении вспыхивает образ невесты без жениха.

Глава 1

Господи, только бы никто не увидел, подумала Элис, скользя по гальке заиндевевшими ногами. Она схватила одежду, попыталась вытереться, потом оделась, выбралась на дамбу, пересекла ее и продолжила свой путь по засаженным свеклой полям.

В полосе насаждений на голых угловатых ветвях распускались первые бутоны. Ей очень хотелось согреться, но побыть рядом с этими цветами тоже хотелось. Лишь бы не возвращаться домой.

Но она и так уже бродила больше трех часов, задерживаться дольше было невозможно. И она повернула назад – тропинка вдоль дамбы вела к Оукборн-Холлу. Уходя, она сказала мужу: «Пойду немного пройдусь. Пойдешь со мной?» Он не ответил. Она и не ждала ответа.

Элис остановилась и взглянула вверх. Она услышала гусей задолго до того, как смогла их увидеть. Вскоре сотни птиц стального серого цвета заполнили небо. Их клины двигались на север, яснее прочего показывая, что зима закончилась. И на мгновение ей стало чуть легче: наступает первая мирная весна за семь лет.

Предчувствия чего-то по-весеннему нежного окружали ее уже целую неделю: золотистые весенники вокруг заброшенных хижин Ниссена[3], нарциссы, королек, вьющий гнездо в плюще за окном ее спальни. Огромной спальни, строго сказала она себе, продолжая путь, а ведь у миллионов людей не осталось вообще ничего. Когда она читала газеты, ей казалось, что вся Европа по-прежнему находится в движении – изможденные люди бредут бесконечной чередой, с детьми на руках, толкают перед собой коляски и перегруженные тележки, убегают бог знает от каких еще ужасов и кровопролитий.

А ей повезло – ведь она живет в «Большом доме», как его здесь называют. Не важно, что Военное министерство реквизировало его и расквартировало там канадский батальон, не важно, что он теперь весь разваливается. «Везет же некоторым», – она слышала, как жена мясника пробурчала это в церкви, когда увидела, что Стивен, ее муж, вернулся целым и невредимым. Из всех жителей деревни он вернулся самым последним; откуда – не говорил, что делал – тем более. Но он вернулся живым.

«И ты тоже жива», – сказала себе Элис, выпрямилась и двинулась дальше, мимо пней, которые когда-то были стволами столетних каштанов. Их срубили в начале войны, чтобы сделать… что? Приклады? Гробы? Что толку об этом думать. Теперь деревья можно посадить снова.

Наступил мир.

Мы победили.

Мы правда победили.

Но ее по-прежнему сковывал холод – еще пронзительнее, чем на берегу моря. Как будто никакой победы не было, как будто все эти песенки про «любовь и пир и вечный мир» так же далеки, как дальний конец радуги. Она вспоминала День победы – вот уже почти год назад; вспоминала, как весь народ вывалил на улицы, как все танцевали, словно безумные, будто они сидели в клетках и наконец-то им позволили на целый день обрести свободу, чтобы потом, когда эйфория выдохнется, загнать обратно в клетки, во всепоглощающую серую тьму.

Но сейчас – время возрождения.

Вокруг, в полях, ягнята настойчиво толкали лбами матерей, требуя молока, острые пшеничные колоски пробивались сквозь слежавшуюся землю, вороны сцеплялись друг с другом в жестокой схватке за место под солнцем. Она обогнула бетонное жерло вентиляционной шахты, захваченное болиголовом.

Обмороженные ноги ныли. Ей нет еще тридцати, а ступни уже изуродованные, руки и того хуже. На огрубевшей раздраженной коже взбухают вены, помолвочное кольцо – полоска крупных бриллиантов, – которое в семействе Стивена передавали из поколения в поколение уже двести лет, едва держится на пальце.

Она снова остановилась. Ей все чаще становилось не по себе – не от того ужаса, который все совсем недавно гнали от себя, а от новой опасности, которую она представляла неясно или слишком боялась представить.

Она засунула руки в карманы и двинулась дальше, опустив голову. Синий «Ровер» местного доктора подъехал к дому, где миссис Мартин должна была вот-вот разродиться третьим ребенком. Дитя победы, подумала Элис. В деревне скоро должны родиться еще два младенца.

Она услышала, как ворчит и чертыхается доктор, вылезая из машины. Он лишился ноги, когда его взяли в плен в Дюнкерке, и укол стыда – не смей жаловаться на обмороженные ноги – подстегнул ее вперед, к домику привратника у входа в Оукборн-Холл, в единственный огороженный участок на мили вокруг.

Когда сгущались сумерки, элегантные очертания старинного тюдоровского поместья и всех якобинских, елизаветинских, георгианских и викторианских пристроек высвечивались на фоне озера: башня с часами, огромные эркеры, мраморные колоннады, западный флигель с зубчатой крышей, восточный флигель с куполом. И на несколько коротких мгновений ей почти удавалось убедить себя, что никакой войны и не было. Подкрадывающаяся темнота скрывала пустые бочки для горючего, разбросанные под кустами, мешки с песком, разодранные, промокшие, которые валялись по всем газонам, разбитое стекло.

И тут в кабинете мужа зажегся свет.

Все эти ночи, когда вокруг не было ничего, кроме затемнения и давящей тревоги, она только и мечтала прийти в ярко освещенный дом,