Войны - Шарлотта Жангра

тротуаров стояла толпа, а вдали, словно рокот, слышался звук приближающихся фанфар. Через несколько дней, самое большее несколько недель, военные с базы отправятся с миссией туда. Толпа пришла приветствовать их и поаплодировать их отваге. Я слышала, как люди вокруг взволнованно переговариваются: «Они идут защищать наши ценности. Спасать народ, попавший в беду. Они помогут ему помочь самому себе. Они – гордость нашей страны».

Фанфары заиграли национальный гимн. Солдаты приближались в ритме марша, звук труб, звон тарелок и бой барабанов пульсировал у нас внутри, точно огромное сердце. Нам удалось пробраться в первый ряд. Они подходили, две тысячи пятьсот солдат, мужчин и женщин, все в боевой форме, все шли в ногу под палящим солнцем.

Я видела, как женщины поднимают на руках маленьких детей. Я взяла Матильду из коляски и тоже подняла ее.

Люка вдруг закричал, перекрывая гомон толпы:

– Вон папа! Матильда, смотри, это папа!

Ты прошел вместе со всеми, так близко, что едва нас не задел, не взглянув на нас, не взглянув на Матильду, которая махала ручонкой и посылала тебе поцелуи. Твои глаза были устремлены я не знаю на что. На славу? Почести? Долг? Все это было очень странно, как-то нереально. Да существует ли она вообще, эта война на другом конце света?

А потом… фанфары смолкли. Военные продолжали маршировать. Я готова была уйти, но Люка непременно хотел увидеть всех солдат. Так что мы остались. И вскоре далеко позади, под сурдинку, услышали бой других барабанов. Другие фанфары, не такие дисциплинированные. Легкое обратное движение намечалось за нами, бой новых барабанов нарастал. Демонстрация за мир пробиралась сквозь толпу, голоса скандировали:

– Поддержать войну? Нет! Нет! Нет!

– Имейте уважение к нашим солдатам! – возмущались родственники и друзья военных. – Они идут рисковать жизнью!

– Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Все это многоголосье звучало вокруг нас. Я видела поднятые кулаки. Флаги плыли над головами, транспаранты перечеркивали небо: «ДЕЗЕРТИРУЙТЕ! ВОЙНА ВОЙНЕ!» Поодаль началась давка. Люка, с красными щеками, с мокрыми глазами, пробормотал что-то, но я не расслышала. Мне было не до него, я держала на руках Матильду, защищая. «Скорее, Люка. Мы уходим».

Солдаты продолжали идти, никак не реагируя на оскорбления. С высоко поднятыми головами они шагали навстречу своей судьбе, вперед и вперед.

Дома мама все больше молчит, а когда тишина становится тяжелой, как серая ноябрьская туча, папа выводит из гаража свой старый мотоцикл и едет к друзьям на военную базу. Мне бы хотелось, чтобы он взял меня с собой, но он никогда меня не берет. Он говорит, что солдатам, которые отправляются с миссией, надо поговорить между собой, поделиться секретами. Они все уедут осенью, весь контингент.

Сегодня, прежде чем оседлать мотоцикл, папа сказал мне, что нет ничего важнее братьев по оружию, когда вы в зоне боевых действий. Спаянные неразрывно.

– Почему ты называешь их братьями, если они тебе не настоящие братья? – спросил я.

– Потому что мы семья там, на поле боя, и никто никого не бросит. Мы отвечаем друг за друга. Это называется солидарность.

На полсекунды я представил Лоранс сестрой по оружию и скорчил гримасу. Честно говоря, меня это не особо привлекало. Приказы все равно будет отдавать она. И потом здесь, дома, мы не в зоне боевых действий.

Сегодня днем мы всей семьей набились в пикап и поехали на военную базу повидать Кевина, Валери и двух их сыновей. Он – твой брат по оружию в Боснии, перед самым моим рождением, она – единственная мамина подруга. Что мне там делать, я не знала. Да и вообще, как только мы приехали, вы с Кевином взяли по банке пива и уселись в патио, пристроив задницы в пластмассовых креслах.

Вы чокнулись, отпили по большому глотку. Мальчишки утащили Люку на лужайку, а мы остались в кухне женской компанией. На стойке возвышалась огромная стеклянная банка, полная разноцветного драже.

– Красиво, – сказала я. – Многовато их, правда?

– Это песочные часы, – ответила Валери. – Со следующего воскресенья мальчики будут съедать по одной после ужина. Когда их больше не останется, отец вернется.

– Если я правильно поняла, триста шестьдесят драже разделить на двух детей равняется сто восемьдесят драже разделить на тридцать дней равняется шесть месяцев?

Валери с улыбкой кивнула. Потом повернулась к Карине.

– А ты, подруга, как?

Я поняла. Взяла Матильду, коляску и – оп-ля! – мы идем прогуляться. Мне надо было остаться дома с сестренкой, я бы отвезла ее на детскую площадку. Какое паршивое лето. Но это не то, чего ты хочешь, папа. Ты хочешь, чтобы мы были рядом, все время. Хоть ты и разговариваешь с нами все меньше, хоть ты и отдаляешься от нас все больше с каждым днем.

Мама с Валери, полагаю, хотели пооткровенничать. Или вспомнить время, когда они познакомились на военной базе на Западе, где все говорили по-английски. Им было по двадцать лет, они были влюблены и чувствовали себя одиноко, их молодые мужья, «голубые каски»[2], отправились в Боснию, в Сомали или еще куда-то.

Я катила Матильду по прямым и унылым улицам военной базы, между рядами одинаковых домов, перемежавшимися редкими магазинами. Я узнала семейный центр. Мы жили здесь, когда я была маленькой. Потом ты ушел с действительной службы, стал резервистом, и мы перебрались в город. Карина ненавидела это место, как ненавидела все военные базы, где жила. «Я болталась от одного гетто к другому много лет, – говорила она, когда у нее бывало плохое настроение. – В этом тесном и замкнутом мирке, если ты не думаешь так же, как твои соседи, тебе плюют вслед».

Возвращаясь, я прошла мимо тебя и Кевина, вы сидели все там же, и трупики банок валялись у ваших ног. Вы говорили о военном параде.

– Трусы они все, эти пацифисты, которые называли нас убийцами, – ворчал Кевин.

– А мы делаем грязную работу, пока они рисуют свои плакаты, – добавил ты, смяв последнюю пивную банку. – Пойдем или останемся дома?

Папа решил подарить мне собаку. Странно это. Когда я был маленьким, за мной у самого дома погнался питбуль и укусил за ляжку. Меня до сих пор трясет, стоит только вспомнить его клыки, запах, кровь на шортах. Папа выбежал на улицу, пнул пса ногой, схватил меня на руки, отвез в больницу и держал за руку, пока мне накладывали двенадцать швов. А теперь он непременно хочет, чтобы у меня была своя собака.

И вот мы вместе