Проблески - Айрис Вольф

его о чем-то спросил. Лев отступил в сторону, дал расплатиться мужчине, пытался запомнить его действия, но, когда настала его очередь, подошел его трамвай. Люди поднимались в вагон, он размышлял, не войти ли ему тоже, но какой был бы стыд оказаться безбилетником, и его охватило отчаяние, как будто это последний трамвай и он упустил свой шанс.

Трамвай, высекая искры на рельсах, уехал. Лев остался на месте, отложил свою дорожную сумку, вертел в руках записку, словно мог прочитать что-то еще. Женщина с длинными, до пояса, рыжими волосами заплетала их в косу, мужчина на скамейке смотрел на нее раскрыв рот. Голуби вспорхнули, перелетели с одной стороны улицы на другую, уселись в ряд на карнизе здания. Что-то их снова спугнуло. Они были темно-серые, с белыми грудками.

Лев провожал их взглядом, следил за извивами их полета.

Из света в темноту. Из темноты к свету.

Что-то заставило его оглянуться. Может, она уже давно наблюдала за ним; может, не знала, как с ним заговорить, хотела какое-то время побыть незамеченной — он бы так и сделал. Стоял бы, не произнося ни слова, и смотрел бы на нее: на ее светлые глаза, на ряд из трех родинок у нее на щеке, на ее вызывающий, высокомерно-отстраненный взгляд.

В этой игре она всегда побеждала. Дольше всех выдерживала взгляд, не размыкала объятие первой, а делала это благодаря легкому порыву, тому едва уловимому разъединению, которое приводило к тому, что два тела отделялись друг от друга. Лев не располагал достаточным временем для такого первоначального прощупывания, он рассматривал черты ее лица, ее осанку, подмечал перемены и то, что оставалось прежним; ошеломленный масштабом своей радости, волнения, с облегчением обнаружил, что прежней горечи и след простыл.

Она была в джинсах, кроссовках и зеленой рубашке, без куртки, хотя вечер выдался прохладным. На плече у нее висела большая сумка. Кажется, она похудела, но стала мускулистее, насколько он мог догадаться; волосы доставали до плеч, все еще не определившись, стать ли им волнистыми или прямыми. Он смотрел на ее руки, на острые косточки запястий, на остатки краски под ногтями.

Что-то как всегда, а что-то — новое.

— Что ты здесь делаешь?

— Предчувствие, — ответила Като.

Она купила ему в билетном автомате проездной на неделю. Когда они проехали на трамвае (Като называла его «трам») несколько остановок, ему показалось, что улицы с их высокими ухоженными зданиями, магазинами и кафе длятся без конца. Он даже испугался, боясь заблудиться, потеряться, он замечал только ее; ее голос, непосредственную близость, естественность, с которой она говорила по-немецки; и хотя в поезде у него было достаточно времени, чтобы представить себе этот момент, который все-таки ускользнул от него, — он не понимал, каково снова увидеть ее через пять лет.

Като проводила его к пансиону, заплатила за неделю вперед, хотя Лев отказывался (ей это удалось сделать, потому что в мгновение ока она заговорщически сблизилась с дежурной за стойкой), и Лев решил не пересчитывать франки в леях, это было бы слишком удручающе. Он погладил древесину, подумав: клен, ощупал закругленные края. Дежурная сообщила ему, когда завтрак, во сколько до отъезда надо сдать комнату для уборки, время работы ресепшен, все это медленно, будто он плохо соображал, и между делом раздавила моль, которая уселась на стойку.

Като спросила, не поужинать ли им вместе, но он отговорился, сославшись на усталость. На прощание они обнялись, первым из объятий высвободился он.

Его комната располагалась на третьем этаже. Он открыл дверцы шкафа, заглянул в выдвижные ящики стола, проверил матрац, включил и снова выключил свет, вышел на балкон. Потом разобрал свою сумку, долго принимал душ и лег в постель.

По потолку комнаты пробегал свет фар. Через открытое окно слышался треск трамвайных дуг, на соседнем балконе разговаривала какая-то парочка. Город был ему чужой — в своей протяженности, упорядоченности, размерности, и он пытался успокоить себя мыслью, что повсюду действуют одинаковые законы. Есть время, сказал он себе, есть язык, понятный и тебе тоже, и никто не вышвырнет тебя только потому, что ты не один из них. Тем более — и это вызвало его улыбку — у него проездной билет на неделю.

Из каждой страны, через которую проезжали Като с Томом, она присылала ему открытки, ее наклонный почерк заполнял всю оборотную сторону; дойдя до самого низа, она исписывала края, и он вращал открытку по часовой стрелке раз и другой, пока не доходил до подписи. Иногда открытки приходили без текста: теснины улиц, фигуры фонтанов, цветы, деревья, то и дело портретные студии. Потом — месяц назад — открытка с одним предложением: «Когда ты приедешь?»

Всего три слова и вопросительный знак.

Он перечитывал их снова и снова. Вызревало ли это некоторое время или было написано под воздействием минутного импульса? Имела ли она в виду близкое или неопределенное будущее? Подразумевало ли написанное, что она тоскует по нему или нуждается в нем? Означало ли «приедешь» навестить или остаться? Или имелось в виду лишь то, когда что-нибудь говоришь, стремясь найти прибежище в некоем чувстве?

Когда они созвонились, чтобы обсудить место и время, оказался неподходящий момент для расспросов. Поскольку они никогда не говорили друг с другом по телефону, разговор ограничился обменом сухой информацией. Под конец он ждал, когда она повесит трубку, но щелчка не услышал и представил, как она стоит в застоявшемся, теплом воздухе телефонной будки, держит трубку возле уха, припав головой к стеклу, прислушивается, не положил ли трубку он, — и тогда действительно так и сделал.

В полутора тысячах километров к востоку стояло сухое и пыльное лето. Здесь хотя бы море давало городу сносную прохладу. Парадная площадь была тенистой и оживленной. Лев ориентировался по карте города, снабженной пометками Като, держался левее и вышел к кафедральному собору. Кто-то играл на аккордеоне, из антикварного магазина выносили стол, Лев придержал дверь, которую один из грузчиков подтолкнул своей спиной, потом направился дальше в сторону реки.

Шорох воды, колокол, шаги. Голос Като.

Голос, который всегда оказывался ниже, чем ожидалось.

Она расположилась на мосту; холст, ящик с красками, отдельные мелки разбросаны по тротуару. Он лишь бегло взглянул на картину на асфальте — она была впечатляющих размеров и детализации; другое казалось ему в этот момент куда важнее. Ее руки в красках разных цветов, ее фигура — на корточках, лицом к картине, но все же как бы выпрямившаяся; эта увлеченность, отдача, сосредоточенное самозабвение появлялись у нее, когда она