Западный ветер - Раймондас Кашаускас

поинтересуется, как подвигается твой детектив, разумеется, деликатно умалчивая, что машинку достала именно она, собственной персоной, а ты должен будешь сообразить сам и поблагодарить еще разик. «Проверяет, она меня проверяет», — стиснешь трубку и будешь изнывать, пока не прекратится разговор. А в ушах еще долго будет отдаваться ее громкий, уверенный голос.

А ты терпеливо будешь гнать свою работу. Запылает не отдохнувшая ночью голова: завертятся в ней обрывки неприятных снов. Эх, надо было на ночь выпить снотворное, не лежал бы сейчас с открытыми глазами, хотя и нехорош этот химический сон, зыбкий какой-то, а поутру сохнет во рту, мысли невнятные.

Он словно видит, насколько неудачна эта исписанная страница, а ведь он так верил в машинку. Придется править от руки, а то и вовсе выкинуть и взяться заново. Вдруг прояснится какой-нибудь уголок в его не знающем отдыха, воспаленном мозгу, как было не раз, вдруг возникнет какая-нибудь ничего себе мыслишка, и он обрадуется, воспрянет и обретет надежду, которую утратил в единоборстве с дурным сновидением, с бессонницей.

Но как только мысленная карусель начинает набирать скорость, сразу же и застопоривается. «Миндаугаса нету!» — вздрагивает он, словно заглянув в комнату, где спали оба сына. Комната освещена ярче, чем кабинет, это оттого, что во дворе свет городских огней отражается от светлых стен, к тому же кое-где светятся одинокие окна. Вдруг и там кто-то изнывает, томясь бессонницей, или, может, засиделись гости, а, может, кто-то мечется в смертной муке. В этих бетонных джунглях жизнь другого человека прямо у тебя под носом, но человек этот, хоть до него и рукой подать, а так тебе чужд, что непонятно, откуда он взялся, иной раз даже языка его не поймешь. Но все-таки почему в комнате только младший, Андрюс, а другая тахта свободна? Разве Миндаугас еще не вернулся из армии? Нет, слава богу, давно отслужил, пришел цел и невредим, закончил ВИСИ[1]. Это прошлой весной, а осенью вовсе ушел из дома. Уехал туда, куда должен был ехать, — в город на море. Там в эту ночь небось бушует буря похлестче здешней, вильнюсской.

Нет, ВИСИ он закончил не прошлой весной, а позапрошлой. Поза... Разве так быстро прошло полтора года? Полтора года, как справили его свадьбу на вилле у озера, под небом Джюгай, и с тех пор одна тахта в детской пустует. А Витаутас Норвайшас все никак не привыкнет и ночью, просыпаясь ни с того ни с сего, удивляется. Все обстоит так, как и должно быть: взрослые дети покидают отчий кров, хоть и трудно с этим примириться.

«А ты-то сам, Витаутас Норвайшас, как очутился здесь, на окраине Вильнюса, где недавно тянулись одни серые холмы, где ты не родился, не вырос?» — вопрошает чей-то как бы знакомый голос. И разрывается последний, описанный вокруг самого себя круг, он вздрагивает, вновь просыпается. На сей раз — окончательно.

«Зачем спрашивать о таких простых, таких понятных вещах! — возмущается Витаутас. — Зачем голову морочить? Ну, ладно, я отвечу тебе. Это мой дом, в котором я поселился десять с лишним лет назад. В Вильнюсе, древней нашей столице, проживаю давно. Здесь женился, здесь родились и выросли мои сыновья, здесь, если суждено, и помру... Моя фамилия, имя и отчество (в виде инициалов) значатся в городской телефонной книге, а также во многих документах... То, что я — известный литовский писатель, всякий может узнать из энциклопедий, статей в газетах, даже если не читал моих книг. Известность мне принес более десяти лет назад роман «Под небом Юодсоде», затем — другие книги. А может, ты хочешь напомнить те далекие времена, когда я, студент в ту пору, сотрудник журнала «Шаги», как-то забрел в здешние места? Да, было дело: сошли мы с товарищем с пригородного автобуса и двинулись пешочком поглядеть на солнечное затмение. В тот год было полное затмение, и этот день раннего лета выдался погожий. Мы уселись на опушке, где паслось несколько тощих коровок, невдалеке виднелась хилая, мелкая деревенька. Когда настал долгожданный миг и на солнце наполз серый круг, когда все на земле стало серым, умолкли птицы и потянул слабый, но неласковый ветер, меня обуял страх, захотелось бежать отсюда, бежать туда, где родной угол. Затмение кончилось, и мы направились в деревню, которую надвое рассекала извилистая песчаная дорога, а то и улица. Скажем: воды напиться, решили мы, а на деле нас интересовало, что за люди здесь живут. Завернули в первый двор, где увидели пожилого человека. Поздоровались, но тот косо глянул на нас и не ответил. Здесь говорили по-польски, а мы не умели, наша же речь не нравилась жителям этой деревни с литовским названием. Когда все же сговориться удалось и я пил безвкусную, сочившуюся через песок воду, сердце вдруг больно сжалось. Кто и когда приучил этих бедных землепашцев, иных даже с литовскими фамилиями, так ненавидеть наш народ, поворачиваться спиной уже при звуках литовской речи?

Нынче и следа не осталось от деревушки, обитатели ее разбрелись, распылились, повымерли, теперь здесь город, в котором я живу.

«Но ты-то кто такой, что задаешь мне нелепые вопросы, да голосом, который на деле — мой собственный голос? Я ведь знаю, как звучит мой голос: не только когда сам разговариваю, но и когда слушаю со стороны, например, запись на магнитофонной ленте. Я давно уже знаю, что ты — это я сам, вернее, часть меня самого. Если, к примеру, меня зовут Витаутас Норвайшас, то ты можешь именоваться Норвайшасом Витаутасом или наоборот. Когда-то я даже пытался теоретически обосновать твое наличие. Называл тебя совестью, двойником, таинственной, не подвластной мне стихийной силой. Но ты всегда был для меня чем-то непостижимым, с переменчивым обликом, неуловимыми речами. Иногда ты выступал неким ложным советчиком, иногда явным врагом: ты нашептывал такие сомнения, что у меня, загоревшегося было какой-нибудь идеей, руки опускались. Ты потешался надо мной, откровенно презирал, и мне иной раз казалось, что я зря живу на свете, напрасно явился в сей мир, а если уж явился, то ничего, кроме ошибок, не делаю. Однако иногда — спасибо тебе за это! — когда обуревали меня тяжкие сомнения, отчаяние, ты подавал голос не как злая сила из черной бездны, а как добрый дух, как преданный друг. Ты подсказал мне много добрых мыслей, вдохновил на правильные действия, ты убеждал и подбадривал, хотя, бывало, воодушевленный тобою, я различал и твой осторожный шепоток, а в нем — издевку, презрение...

Не помню, когда именно впервые услышал я твой