Голодный прилив - Амитав Гош

Канаи был доволен, что достиг цели без лишних хлопот. Благодарно кивнув соседу, он решил угостить его чашкой чая, когда в следующий раз у окна появится ча́’ала[5]. Потом залез во внешний карман чемодана и вытащил несколько листов бумаги, покрытых убористым бенгальским шрифтом. Расправил бумаги на коленях и приступил к чтению.

В наших легендах говорится, что богиня Ганга, спускаясь с небес, расколола бы землю, если бы Господь Шива не усмирил ее поток, вплетя его в свои покрытые пеплом пряди. Когда вы слышите эту историю, вы видите реку определенным образом: как небесную косу, своего рода грандиозный водный канат, разворачивающийся по широкой, иссохшей равнине. А вот то, что в этой легенде есть еще один неожиданный поворот, становится очевидно только на заключительных этапах речного путешествия — и эта часть истории всегда оказывается сюрпризом, потому что о ней никогда не рассказывают и, следовательно, никогда не представляют в воображении. Дело в том, что существует место, в котором коса расплетается, где волосы Господа Шивы распадаются на гигантские растрепанные пряди. Миновав это место, река сбрасывает свои оковы и разделяется на сотни, а может, и тысячи спутанных нитей, свитых друг с другом.

Пока вы не увидите это своими глазами, почти невозможно поверить, что здесь, между морем и равнинами Бенгалии, лежит бескрайний архипелаг островов. Но это так — архипелаг, протянувшийся почти на три сотни километров, от реки Хугли в Западной Бенгалии до берегов Мегны в Бангладеш.

Острова — это нити, тянущиеся из ткани Индии, истрепанный подол ее сари, ачоль[6], который волочится за ней следом, намокший от морской воды. Их тысячи, этих островов, одни огромны, другие не больше песчаной отмели; иные существуют на протяжении всей письменной истории, а некоторые были намыты всего год или два назад. Эти острова — возмещение от рек, подношение, посредством которого они возвращают земле то, что взяли у нее, но в такой форме, чтобы утвердить вечное господство над своим даром. Русла рек раскинулись по земле подобно мелкоячеистой сети, создавая ландшафт, где границы между землей и водой вечно подвижны, всегда непредсказуемы. Некоторые из рек — могучие водные пути, такие широкие, что с одного берега не видно другой, но есть и те, что не больше двух-трех километров в длину и всего несколько сотен метров в ширину. Тем не менее каждый из этих протоков — полноправная «река», каждый имеет свое собственное странно звучащее имя. Когда протоки встречаются, они порой образуют группы по четыре, пять или даже шесть, и в местах их слияния вода простирается куда хватает глаз, а лес исчезает, превращаясь в далекий гул земли, доносящийся из-за горизонта. На языке этих мест такое слияние называется мохо́на[7] — странное чарующее слово, окутанное множеством слоев соблазна.

Здесь нет границ, отделяющих пресные воды от соленых, реку от моря. Прилив проникает на три сотни километров вглубь суши, и каждый день тысячи акров леса исчезают под водой, несколько часов спустя вновь появляясь на поверхности. Течение настолько мощное, что изменяет карту островов почти ежедневно — иногда вода смывает целые мысы и полуострова, а в другие дни создает новые мели и песчаные отмели там, где их прежде не было.

Когда приливы и отливы порождают новую сушу, буквально на следующий день начинают формироваться мангровые заросли, и при подходящих условиях они могут разрастаться так быстро, что за несколько кратких лет целиком покрывают новый остров. Мангровый лес — сам по себе целая вселенная, совершенно не похожая на обычные леса или джунгли. Здесь нет высоких, увитых лианами деревьев, нет папоротников, нет диких цветов, нет болтливых обезьян и какаду. Листья мангровых деревьев грубые и кожистые, ветви корявые, а листва зачастую непроницаемо плотная. Видимость здесь ограничена, а воздух неподвижен и зловонен. Человеку ни в коем случае не следует сомневаться, что эта местность враждебна к его присутствию, да не усомнится он также в ее хитрости и изобретательности, в решимости уничтожить или изгнать чужака. Каждый год десятки людей гибнут в объятиях этой непроницаемой листвы, убитые тиграми, змеями и крокодилами.

Здесь нет никаких красот, привлекающих путника, и все же по всему миру этот архипелаг известен как «Шундарбун», что означает «прекрасный лес». Некоторые считают, что это слово произошло от названия распространенного вида мангровых деревьев — шундори[8], Heritiera minor. Но происхождение слова объяснить не проще, чем нынешнюю его широкую распространенность, поскольку в хрониках империи Моголов этот регион назван не в честь дерева, а в честь морских приливов и отливов — бха́ти. И для обитателей островов этот край известен как бха́тир деш — страна отлива, — и слово бхати имеет отношение не к «приливам и отливам» в целом, но именно к этому конкретному отливу, бхата. Это земля, наполовину скрывающаяся под водой во время прилива, ибо, только спадая, вода рождает лес. Глядя на столь дивное родоразрешение, где повитухой луна, понимаешь, почему название «страна отлива» не просто верно, но неизбежно. Ведь как и в случае с сережками Рильке, свисающими с орешника, и весенним дождем над темной землей, мы, созерцая отлив,

мы, привыкшие мыслить

Счастье в подъеме, были бы тронуты,

Были бы поражены,

Когда падает счастье[9].

В двадцати минутах от Колкаты поезд надолго застрял, и тут по счастливой случайности Пия получила возможность занять место у окна. Сначала она сидела в самой душной части вагона, у прохода, пристроив рюкзаки под ногами. Переместившись к окну, она увидела, что поезд остановился на станции под названием Чампаха́ти. Платформа плавно спускалась к кучке хижин, а дальше погружалась в болото, пенящееся серым илом. Вагон был битком, и Пия не сомневалась, что так и будет до самого Каннинга, ей было странно, что это и есть преддверие Шундарбун — джунгли из лачуг и хибар, жмущиеся к железнодорожным путям.

Тут Пия заметила разносчика чая, расхаживающего по платформе. Она просунула руку через прутья оконной решетки и помахала ему. Чай, продававшийся в ее родном Сиэтле, ее никогда не интересовал, но за десять дней, проведенных в Индии, у нее каким-то необъяснимым образом возникла тяга к многократно прокипяченному молочному напитку, который подавали здесь в