Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

набит молодой творческой интеллигенцией, а точнее, желающими сойти за таковую, не тратя больших денег. Ведь глубина человеческой души измеряется разнообразием выпитых напитков, а значит, пить нужно как можно больше и как можно дешевле. Но в этот вечер мало кто озаботился наполнением емкости духа.

Я делаю первый глоток.

Ну, понеслась душа в рай.

Будь здесь девушки, я бы к ним подсел. Поношенная футболка меня бы не смутила. Мой потрепанный вид могли счесть уделом успешного художника. Не смутили бы и мысли о Тане, ведь изменять я начал еще полгода назад.

Впервые это произошло во время пирушки у приятеля.

Незамысловатый разговор. Приоткрытые губы. Внимательный взгляд и ласковые пальцы. Этого оказалось достаточно. Я предложил сбежать к ней, и она согласилась. Видимо, уже тогда я смирился, что между мной и Таней все кончено.

Затем я сбегал с другими девушками, но не позволял себе встречаться с ними вновь. Тогда мне пришлось бы выбирать между кем-то из них и Таней, а бросить ее у меня не хватило бы сил. Как сказать ей, что теперь она одна? Лучше вцепиться в ее тонкую шею и сжимать до самого конца. Это лучше, чем выговаривать длинную фразу из избитых слов.

Черт, эти мысли отыскали меня и здесь. Надо поскорей отвлечься.

Я присаживаюсь к парню в кожаной куртке.

– Ужасно дрянной вечер, не находите? – спрашиваю я.

На меня выпучивается пара шаров. Вместо ответа парень достает крест и целует его.

Похоже, тут интимное свидание, а я мешаю.

– Эй, парень, – ко мне обращается обросший высоколобый мужик. – О дряни можешь поговорить со мной.

Я плюхаюсь перед ним. У него узкие глаза и такие же узкие губы. Слипшиеся седые пряди спадают на угловатое темное лицо. Из рукавов застиранной рубашки к бутылке тянутся худые руки.

– О какой дряни вы хотите поговорить? – интересуюсь я.

– О себе, – усмехается мужик.

Перед ним уже три пустых бутылки.

Значит, мне предстоит выслушивать причитания старого спившегося неудачника, у которого за плечами годы одиночества, а в боку – больная печень. Все эти истории похожи одна на другую. Я выучил их наизусть и уже готов делиться ими сам.

– Я успешный художник. Меня знают и в Питере, и в Москве. Даже за рубежом слышали обо мне. Бывает, звонят и лопочут на своем.

Неужели я ошибся?

Мужик наклоняется ближе ко мне.

– Знаешь, как я добился такой популярности?

Похоже, этот алкаш принял меня за начинающего художника и сейчас начнет поучать молодого.

– Я просто снял квартиру на отшибе. Еще там жил парень. Он был в розыске. Ему грозил срок за распространение наркотиков, но меня это нисколько не смущало. Главное же, чтобы в кошельке больше мелочи оседало, а с рыла там брали сущие копейки.

Слова мужика прерываются смачными глотками.

– Когда я заселился, то обнаружил, что вся квартира заставлена картинами. Оказалось, что до этого там жил нелюдимый художник. Потом умер. Как и он сам, его картины оказались не нужны дочери. А может быть, она даже и не знала про них. Так или иначе, работы этого талантливого затворника оказались в моих руках… – мой собутыльник опускает голову. – Я рисую всю жизнь, но выходит лишь невзрачная хуйня. Но моего творческого чутья хватило, чтобы признать в найденных картинах шедевры. Я попробовал выставить их под своим именем и сразу же получил признание.

Мужик смотрит на меня, и его лицо искривляется улыбкой.

– Мне хотелось подшутить над собой и другими, но шутка затянулась. После двух выставок я вновь попробовал выставить свои работы. Мне хотелось скандала, но теперь эту мазню признали новой вехой в моем творчестве и продолжили хвалить. Понимаешь? Сначала я всех наебал, выставив гениальные картины под своим именем, а теперь меня наебывают, говоря мне, что моя мазня гениальна.

– Вы это рассказываете каждому собутыльнику в баре? Ваша откровенность вас погубит.

– Я надеюсь. За погибель!

Я чокаюсь с успешным художником, и мы пьем. Он обещает купить нам еще по одной бутылке, но не успевает и засыпает. Значит, придется веселиться за свой счет.

Иду к барной стойке. Пока расплачиваюсь, узнаю имя уснувшего собутыльника. Оказывается, это Петр Воронцов. Можно подумать, есть два Воронцова – один открывает выставки, а другой напивается в барах. Никогда бы не догадался, что этот престарелый пьяница и есть тот самый гений с глянцевых страниц гламурных журналов. С кем бы я ни общался, все его хвалили. Это показалось мне странным, и я заподозрил неладное. Но правда оказалась не такой страшной, как я ожидал. Воронцов не совращал малолетних и не якшался с бомондом. Он просто создал иллюзию самого себя, тогда как все остальные создают иллюзии на холсте. Прощать ему нельзя другое: он отрубается после четырех бутылок пива. Для профессионального художника это непозволительно.

Я отхлебываю еще пива и осматриваюсь. В углу сидит группа очкастых парней. С ними девушка. Бородач крутит в руках виниловую пластинку, демонстрируя остальным красочную обложку. Он долго о чем-то рассказывает, пока остальные с восторгом передают пластинку из рук в руки. Дольше всех рисунок на ней рассматривает девушка. Кстати, единственная без очков. Интересно, почему все так боготворят винил? И почему он так заводит девушек? Пойду, узнаю.

Присаживаюсь к ним и задаю простой вопрос. Ребята опускают глаза. Теряется даже счастливый обладатель пластинки и прячет свои слова в бороде. До меня доносится что-то про чистый звук. Я прошу уточнить, чем он отличается от грязного. Ответа я так и не получаю. Вскоре ребята разбегаются, и я остаюсь один.

До меня долетают обрывки фраз, а вместе с ними имена Лермонтова и Есенина. Разбрасывается ими компания за соседним столиком. Не люблю поэзию. Значит, пойду туда.

Подсаживаюсь к трем парням и начинаю возмущаться строгостью формы стиха. Они усмехаются и сравнивают эту форму с жердями, по которым стих взбирается вверх. Я продолжаю талдычить, что стихосложение ограничивает полет мысли. Вскоре и эти ребята разбегаются. Остается лишь один. Он поправляет кепку и улыбается. До чего странный тип. Зачем носить кепку и всем улыбаться?

Парень зовет в другой бар, и мы выходим на улицу. Уже ночь. Промозгло. Я запоздало вспоминаю, что под тонким пальто только футболка, но холод мне уже не страшен.

Мы идем по безлюдному тротуару. Свет от фар опрокидывает наши тени. Минуем филармонию, к боку которой жмется бледный ларек в попытках согреться. Я внезапно признаюсь в любви к Маяковскому. Наверное, вспомнил, как тот воспевал канализацию в нашем доме.

Мой провожатый резко поворачивает в сторону. Перед нами во