Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

да вот только на вершине почти никого нет. Не потому ли мой отец всегда был так одинок?» Сильная качка отбросила Алабаму к противоположной койке. Боль была такая, что она заподозрила перелом позвоночника.

– Господи, неужели эти волны ни на минуту не утихнут, прежде чем отправить нас на дно?

Бонни с недоумением глядела на мать.

– Не бойся, – сказала малышка.

Алабама была напугана до полусмерти.

– Я не боюсь, солнышко, – ответила она. – Бонни, если сдвинешься с места, ты убьешься, поэтому лежи тут и крепко держись за бортики, а я разыщу папу.

Цепляясь за поручни, она вздымалась и опускалась вместе с палубой. Члены экипажа провожали ее невидящими взглядами, как умалишенную.

– Почему не подают сигнал к спуску шлюпок? – истерически прокричала она в спокойное лицо радиста.

– Возвращайтесь в каюту, – ответил он. – Шлюпки нельзя спускать на такую бурную воду.

Алабама нашла Дэвида в баре, в компании лорда Пристли-Пастернакипа. Столы громоздились один на другом; тяжелые кресла, связанные веревками, были прикручены к палубе. Мужчины пили шампанское, заливая им все вокруг, словно помоями из опрокинутых ведер.

– После возвращения из Алжира ни разу не попадал в такую переделку. А тогда я буквально ходил по стенам каюты, – умиротворенно вещал милорд, – да и морское сообщение в те годы было хуже некуда. Я уж думал, нашей посудине конец.

Алабама перемещалась едва ли не ползком, держась за стойки.

– Дэвид, тебе нужно спуститься каюту.

– Но, дорогая, – возразил он, все еще довольно трезвый – во всяком случае, по сравнению с англичанином, – чем, скажи на милость, я могу быть полезен?

– Я считаю, если уж идти ко дну, то всем вместе…

– Чушь!

Пробираясь к дверям, она услышала за спиной голос британца:

– Занятно, правда, как опасность обостряет чувства? На войне…

От страха Алабама чувствовала себя совершенно никчемной. Под нескончаемыми ударами волн о борта парохода каюта словно бы сжималась. Время шло; Алабама свыклась с духотой и с приступами дурноты. Бонни мирно спала у нее под боком.

В иллюминаторе была только вода и ни намека на небо. От качки Алабаму преследовал зуд во всем теле. Всю ночь она думала о том, что им не дожить до утра.

К утру Алабама так извелась от тошноты и нервозности, что не могла больше оставаться в своей шикарной каюте. Дэвид вдоль поручней провел ее в бар. В углу отсыпался лорд Пастернакип. Из-за спинок двух низких кожаных кресел доносились чьи-то голоса. Заказав себе одну печеную картофелину, Алабама прислушалась в надежде, что эти говоруны умолкнут.

– Я – человеконенавистница, – заключила она.

Дэвид сказал, что у женщин это в крови.

«Видимо, да», – отрешенно подумала она.

В одном из чужих голосов слышались нотки учености. Таким тоном посредственные врачи излагают пациентам теории своих более одаренных коллег. Второй голос, брюзгливо-заносчивый, будто бы ориентировался только на область подсознания.

– Тогда я впервые стал задумываться о подобных проблемах – о том, как живут люди в Африке, да и во всем мире. У меня сложилось убеждение, что человеку известно куда меньше, чем он привык считать.

– В каком смысле?

– Понимаете, сотни лет назад люди знали о спасении жизни примерно столько же, сколько мы сейчас. Природа, бесспорно, регулирует сама себя. Она не убивает того, что способно жить дальше.

– Верно: ничто из того, в чем есть воля к жизни, истребить невозможно. Оно неубиваемо!

В этом голосе зазвучали опасные обвинительные интонации. Другой голос предусмотрительно сменил тему:

– В Нью-Йорке вам удалось поездить по театрам?

– Раза три-четыре: банальные, малопристойные шоу! Ничего запоминающегося. Дешевка. – Второй голос разбушевался.

– Публике предлагается то, чего она жаждет.

– Мы тут разговорились с одним газетчиком – он сказал то же самое, что и вы; я рекомендовал ему полистать «Цинциннати энквайрер». Там вы не найдете ни скандалов, ни каких-либо пошлостей, а ведь это издание – из числа крупнейших в стране.

– Читатели – это не театральная публика, которая лопает, что дают.

– Ну, конечно; я-то хожу только для того, чтобы быть в курсе.

– Я тоже не театрал: хожу раза три-четыре в месяц, не чаще.

Пошатываясь, Алабама выбралась из кресла.

– Не могу больше! – выдохнула она; в баре пахло оливковым рассолом и застарелым пеплом. – Скажи, чтобы мне вынесли картофель на свежий воздух.

Прижимаясь к поручням, Алабама добралась до солярия в кормовом отсеке. Над палубой с оглушительным свистом пронесся ураганный порыв ветра. Алабама слышала, как кресла уносит за борт. В поле ее зрения волны закрылись, как мраморные надгробья, и разверзлись сызнова – не обнажив воду. Судно будто неслось по небу.

– В Америке все такое же, как здешние шторма, – протянул англичанин, – или, по-вашему, мы в Европе?

– Англичане не знают страха, – заметила Алабама.

– О Бонни не тревожься, – сказал Дэвид. – Она пока дитя. У нее ощущения не слишком сильны.

– Тем ужасней будет, если с нею что-нибудь случится!

– Это так. Но если бы мне – чисто гипотетически – пришлось выбирать, кого из вас спасать, я бы выбрал проверенный образец.

– А я нет. Я бы первой спасла ее. Вдруг в ней заложен потенциал выдающейся личности?

– Все может быть; однако ни про кого из нас такого не скажешь, хотя мы с тобой тоже не какое-нибудь отребье.

– Дэвид, я серьезно: как ты думаешь, мы выкарабкаемся?

– Пассажирский помощник капитана говорит, это флоридская приливная волна при скорости ветра девяносто миль, а когда ветер достигает семидесяти – это уже шторм. Крен судна – тридцать семь градусов. Пока он не увеличится до сорока, оверкиль нам не угрожает. Но экипаж считает, что ветер стихнет. В любом случае от нас ничего не зависит.

– Это понятно. О чем ты сейчас думаешь?

– Ни о чем. Стыдно признаться, но мне опостылела тишь да гладь. До тошноты.

– Я тоже ни о чем не думаю. Стихия великолепна. Утонем – ну и пусть. Я ожесточилась.

– Да, когда мы обнаруживаем, что должны столь многое от себя отсечь, чтобы существовать дальше, мы ожесточаемся… дабы спасти остальное.

– И все же: на этом пароходе, как и в других людных местах, я лично не наблюдала тех, кому плевать на свою судьбу.

– Ты имеешь в виду гениев?

– Нет. Звенья в неосязаемой цепи эволюции, которую мы сперва называем наукой, потом цивилизацией… это все средства достижения цели.

– То есть мерила для осмысления прошлого?

– Скорее, для предвидения будущего.

– Как твой отец?

– В некотором смысле. Он выполнил свое предназначение.

– Не он один, есть и другие.

– Но другим это неведомо. А ведь цель – это, я считаю, осознание.

– Стало быть, вектор образования должен быть направлен на то, чтобы научить нас видеть себя