Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

ухватившись за массивную кирпичную кладку, взобрался на стену и спрыгнул в сад. Идя вдоль аккуратных, ухоженных клумб, я вдыхал воздух, напоенный ароматом чабреца и лаванды и тысячами других запахов, воздух, в котором витали воспоминания о солнечных днях моей радостной юности; и при этих воспоминаниях я еще крепче сжал кулаки и ускорил шаг. Я спешил мимо темных деревьев с громадными стволами и ветвями; мимо тихих прудиков, где в отражающемся лунном свете плавали кувшинки; мимо мраморных фавнов и дриад, что выглядывали, словно призраки, из темной листвы; мимо резной скамьи с солнечными часами, мимо заботливо подстриженных зеленых изгородей и извилистых аллей, пока не остановился перед большим красивым домом, и скрытый тенью, задержался, чтобы рассмотреть его. И, стоя на обсаженной зеленью аллее и глядя на его черепичную крышу, я услышал, как вдалеке башенные часы пробили десять.

Огромный темный дом был погружен в безмолвие, и ни одного огонька не светилось в его окнах, кроме самого нижнего. Я терпеливо ждал, не отрывая взгляда от этого огонька, а ласковый ночной ветерок шевелил листья у меня над головой, и шелест этот был похож на чьи-то горестные вздохи.

Так я стоял какое-то время, а свет все горел, и терпение мое иссякло, и, продолжая держаться в тени, я стал осторожно красться вперед, потом, сойдя с тропинки, приблизился к увитому разросшимся плющом крылу дома. Ощупывая поросшую листьями стену, я нашел то, что искал, – прочную скобу, глубоко вбитую между кирпичами, над нею еще одну, а еще выше – третью, которые вместе образовывали нечто вроде лестницы, по которой еще мальчишкой я ночью и днем спускался и поднимался, когда хотел.

Цепляясь за плющ, я тотчас начал взбираться вверх по этим скобам, пока наконец пальцы мои не ухватились за каменный подоконник; и так как оконная решетка была открыта, мне удалось (правда, с большим трудом) забраться в комнату. Это была просторная спальня; искоса падающий лунный свет освещал огромную резную кровать с роскошным тканым пологом. Сейчас эти шелковые занавеси были подняты, и я увидел на постели расшитую всевозможными лентами и кружевом одежду, при виде которой я внезапно остановился. Потом взор мой обратился туда, где на стене вместе с поясом и ремнями висела большая рапира; ее серебряный эфес, гарда и изогнутый клинок поблескивали под лучами лунного света. Я подошел, протянул руку, вынул из ножен рапиру и увидел, что на ухоженном заботливой рукой клинке выгравирован герб Конисби и надпись:

НЕ БУДИ МЕНЯ

Я стоял и смотрел, как лунные лучи играют на длинном клинке; внезапно мелькнул свет, и я услышал звук быстрых шагов, спускающихся по лестнице за дверью, и голос (тихий и мелодичный), который вдруг запел:

Бедняжка, вздыхая под зеленью ив,

Сидит, на колени главу опустив.

О, ивы! О, ивы! О, ивы!

Вздыхает он, руку к груди приложив:

Пусть будет венок мой из зелени ив!

Пение приближалось, а я стоял с мечом в руке и ждал; вдруг песня оборвалась, и нежный голос позвал:

– О, Марджори, разбуди меня пораньше, завтра мне нужно выйти с восходом солнца… Доброй ночи, милое дитя!

Я спрятался за пологом; щелкнула дверная задвижка, и комната заполнилась слабым, мерцающим светом свечи. Вскоре опять послышался голос:

– О, Марджори, утром я надену зеленое платье из тафты. Да, и не нужно мне помогать, я сама разденусь сегодня.

Свет переместился в другой конец комнаты; осторожно приблизившись к двери, я закрыл ее и прислонился к ней спиною. Услышав легкий шум, она повернулась и, заметив меня, отпрянула назад; и я увидел, как свеча дрожит у нее в руке; потом она поставила свечу на резной столик.

– Кто здесь? Кто это? – спросила она, едва дыша, пристально всматриваясь в мое разбитое, распухшее лицо.

– Бродяга, которого вы, бездыханного и безжизненного, втащили на позорный столб!

– Вы? – изумленно выдохнула она. – Вы! Так они приковали вас к позорному столбу? Это было не по моему приказу.

– Это не имеет значения, леди. Такой бродяга, как я, заслуживает этого, – сказал я. – Но сейчас я ищу сэра Ричарда…

– Но… но вы не найдете его здесь.

– В этом я хочу убедиться сам! – проговорил я и положил руку на задвижку.

– Сэр, – произнесла она, все так же едва дыша, – почему вы не хотите мне поверить? Ищите его, если хотите, но говорю вам, сэр Ричард два года тому назад отправился в открытое море и пропал.

– Пропал? – переспросил я и, встретив ее правдивый взгляд, почувствовал охватившую меня дрожь. – Пропал, говорите? Как это – пропал?

– Его судно было захвачено испанцами с «Эспаньолы».

– Захвачено? – переспросил я в крайнем изумлении. – Захвачено?.. С «Эспаньолы»?

И тут, осознав всю жестокость насмешки судьбы, я почувствовал, как неудержимый гнев овладел мною.

– Вы лжете! – вскричал я. – Клянусь Господом Богом, лжете! Должна же быть хоть капля всевышней справедливости! Ричард Брэндон должен быть здесь!

– Кто вы? – спросила она, пристально разглядывая меня широко раскрытыми глазами. – Кто вы, такой сильный, такой молодой, но уже поседевший и так страшащийся слова правды? Кто вы? Отвечайте!

– Вы солгали, чтобы спасти его от меня! – вскричал я. – Вы солгали… да? Признайтесь!

И, сжимая в дрожащей руке длинный сверкающий клинок, я направился к ней.

– Вы собираетесь убить меня? – произнесла она, даже не дрогнув. – Неужели вы сможете убить беззащитную девушку, Мартин Конисби?

Рапира упала на ковер к моим ногам, а у меня захватило дыхание, и так мы стояли какое-то время, не отрываясь глядя в глаза друг другу.

– Мартин Конисби мертв! – произнес я наконец.

Вместо ответа она указала на стену прямо у меня над головой, и, посмотрев туда, я увидел портрет молодого, богато одетого кавалера, серые глаза и мягкие губы которого светились радостной, свойственной юности беззаботной улыбкой; а чуть ниже были начертаны слова:

МАРТИН КОНИСБИ, ЛОРД ВЕНДОВЕР

в возрасте 21 года

– Мадам, – молвил я наконец, повернувшись спиною к портрету. – Этот невинный юноша был насмерть запорот кнутами на борту испанского галеаса много лет назад; вот почему я, несчастный бродяга, пришел сюда, чтобы найти того, кто уничтожил его.

– Сэр, – сказала она, в отчаянии заламывая руки и с тревогой глядя на меня. – О, сэр… о ком вы говорите?

– Я говорю о том, кто, убив отца, продал сына в рабство, где в кромешном аду испанской темницы и под ударами кнута на гребной скамье тот прошел через немыслимые позор и страдания, о том, кто справедливостью Божьей должен теперь быть отдан в мои