Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Сань подавляет его, сутулясь и прижимая подбородок к груди. Он идет дальше — медленно и с достоинством, словно весь мир замер, глядя на него. Китайцам нельзя выходить за пределы городка. Мужчины в кепках и с фонарями «летучая мышь» периодически патрулируют дорожки вдоль изгороди, но сейчас их нет. Никем не замеченный, Сань пересекает площадку, где стоят повозки рикш, и углубляется в лабиринт кустарника под деревьями. Беззвучный дождь усиливается. Он прячет кузнечика под халатом, как будто тот живой. При ходьбе крылья кузнечика покалывают грудь. Сань чувствует, как его затопляет чувство вины, и, будто спасаясь от него, сворачивает сначала налево, а потом направо по узкой дорожке. Пальцы сжимают мокрые листья на кусте и сразу выпускают. Он подходит к решетке и тут видит ее. Мысли зигзагами проносятся в голове. «Почему она тут стоит? Она одна из охранников? Или ждет кого-то? Может, она больна? Или собирается справить нужду?» Но он быстро отбрасывает все свои предположения. Он знает, что ни одно из них не верно, хотя не знает почему. Девушка просто стоит и смотрит на него. Ему ничего не остается, как подойти ближе.

— Я один? — спрашивает он.

Она устало улыбается и говорит что-то коротко, чего он не понимает, так же как и она не понимает, что он сказал. Сань не знает, как долго она там стояла, но ее платье прилипло к телу, а волосы упали на лицо, мокрые и темные, как водоросли. Она выглядит усталой или пьяной, но Сань узнает ее. Он складывает ладони перед грудью.

— Кто ты? — Сань видит в ее глазах, что вопрос задан не ему. Она спрашивает себя, и это делает ее настолько красивой, что Сань не находит ничего другого, как вытащить кузнечика и протянуть ей сквозь решетку. Она смотрит на кузнечика, не поднимая рук, словно боится, что он укусит ее при малейшем движении.

Три капли с ее лба падают на кузнечика. Она поднимает взгляд и смотрит Саню в глаза, словно хочет сказать, что они могут сделать что-то только вместе. Когда девушка берет кузнечика, их пальцы соприкасаются, и тогда Сань впервые понимает, что имел в виду его отец.

Он зеленый.

17

Ингеборг слышит собственный смех, и ей кажется, что он звучит как щебет птицы, которую спугнули с гнезда в кустах и теперь она отчаянно мечется в небе. Но самое удивительное то, что в нее никто не стреляет. Ни в птицу, ни в Ингеборг. Две покупательницы смеются вместе с ней, Генриетта хохочет, вся булочная придворного пекаря Ольсена на Фредериксбергтаде пребывает в отличном настроении.

— Можно подумать, это шутка, — повторяет Ингеборг.

— Чтобы избавиться от них, лучший совет — смешать две части хозяйственного мыла, одну часть соды, воду и щепотку крупной соли, — говорит женщина со множеством черных точек на носу.

— Мы точно все еще говорим о постельном белье?

— Не только о нем, — смеется женщина. — Мы говорим практически обо всем. Это воистину чудесное средство, оно может отстирать добела даже Китайский городок в Тиволи.

— А мы там были, правда, Ингеборг? — говорит Генриетта. — Может, и получится отстирать с них желтизну, но что вы сделаете со стопами этой китаянки? Вы их заметили? Похожи на кусочек душистого мыла. Меня тошнит при одной мысли о том, что ей раздробили пальцы на ногах, а потом перевязали.

— Да уж, Мария Вро пожелала бы, чтобы кое-что другое раздробили и кое-что другое перевязали.

— Да ну?

— Кому?

— Ну, это вычислить, видать, не так просто, как цену на половинку хлеба, зная, сколько стоит целый.

— Тут ни капельки не помогут хозяйственное мыло и сода с песком. Что посеешь, то и пожнешь.

— Крем всегда жирный и всегда посередке.

— Тут-то герцогиня Александрина Мекленбург-Шверинская и сообразила доставить товар через нужное количество месяцев после свадьбы с принцем Кристианом.

Ингеборг смотрит, как свет падает через большую витрину, обращенную на Фредериксберггаде. Она уже не следит за беседой. Она думает о длинных пальцах и хрупких за пястьях, которые тянутся к ней между прутьями ограды. И тут она делает что-то, чего никогда не делала раньше, — протягивает руку и приобнимает Генриетту. Сдавливает мягкую плоть над бедром, будто щупает хлеб. Генриетта отвечает, обхватив ее рукой, и вот уже они стоят за прилавком, словно певички в кабаре. Генриетта запевает, а Ингеборг подхватывает, чувствуя, как щеки заливает жаром. Она думает: «Боже мой, кто знает, зачем воспринимать все так серьезно? Пой, пой, ведь жизнь — всего лишь непристойная песенка. Может, так оно и есть. Забудь свои планы. Пой, девочка, пой!»

— Если она просто встанет перед булочной в пыли, которая летит сюда со стройки, — напевает Ингеборг, — ребенок наверняка исчезнет сам собой.

— Не думаю, что она добровольно захочет показаться на люди.

— Нет, только подумайте, если она снова беременна. Если она не поостережется, то закончит как публичная девка, станет новой Анчоус-Гретой или Шведкой Матильдой.

— Или Жар-Кирстен.

— Марен с деревянной ногой.

Наконец покупательницы выходят за дверь, и Ингеборг чувствует необоримое желание укрыться на заднем дворе. Чтобы осуществить свой план.

— Ах, я так хохотала, что мне теперь жуть как хочется писать, — щебечет она и вырывается из объятий. — Ха-ха. Ох. Ха.

Ингеборг разворачивается и бросается из булочной, но Генриетта ловит ее за запястье в коридоре, ведущем в пекарню, словно Ингеборг ждет публика, которая требует повторить номер на бис. Снова она оказывается близко, слишком близко к другому человеку. Близко к горячему дыханию Генриетты, когда та громко шепчет:

— А что с Рольфом?

Вопрос захватывает Ингеборг врасплох настолько, что пересыхает во рту.

— Он… мертв?

Она снова видит, как толкает молодого человека в грудь, как он исчезает в темноте, скатывается с вала, вопя, — вот бы Генриетта могла так же исчезнуть! С тех пор у Ингеборг и мысли не было о нем, но теперь она представляет, как собаки вгрызаются в тело с вывернутой шеей, лежащее у кромки воды, и ей приходится опереться о девушку.

— Да, мертв, — говорит Генриетта. — Просто мертвецки влюблен. Перестань. Заметно же, что ты тоже по уши влюблена. Ты ведь так и сияешь!

Генриетта щиплет ее за руку, и, будто по нажатию кнопки, Ингеборг начинает сиять изо всех сил: делает большие глаза и растягивает губы в улыбке, будто дразнит надоеду, не желая рассказывать ничего больше. Делая шаг назад, она думает: «По мне видно? По мне правда видно? Неужели видно, что я собираюсь сделать?»

Только когда Ингеборг уже сидит в уборной, она замечает, насколько запыхалась. На шее выступил пот,