Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– На счастье. Это надежный куст, я проверял.

– Дайте лучше сигарету, я свои забыла дома.

Витошкин прикурил новую Gitanes от своей и подал Лиле:

– Я могу чем-то еще помочь?

Она вертела звездочку в пальцах, задумчиво ее разглядывая:

– Да, можете. Надо устроить мою дочку в эту школу, в августе она переедет к нам в Москву из Керчи. Но прописка у нее в Киеве, и это надо решать на уровне какого-то там министерства… или, я даже не знаю, решайте хоть в Кремле, вам виднее.

– Конечно! – сказал Витошкин. – Ради вас! Мы все это детально обсудим через месяц в Женеве, а когда вернемся, я все улажу мигом.

Анри, мне показалось, вслушивался, но его познания в русском, которого до встречи с Lila он не учил из принципа, были еще не так хороши, чтобы понимать намеки.

– Я думал, ты уже возненавидела эту школу, – сказал я.

– Переведи, пожалуйста, о чем вы говорите, – повернулся ко мне Анри.

– Я говорю, что все прошло не совсем удачно, – сама перевела Lila.

– А по-моему, для первого раза замечательно, – сказал он без особой уверенности.

– Будем считать, что это была моя прощальная крымская фантазия.

– Прощание славянки, – сострил Витошкин. – Ту-тум, турум-турум!..

Курильщики, было загомонившие, снова затихли, будто там кто-то повернул тумблер: это вышел директор. В руках он нес старые балетки Lila.

– Вы забыли…

– Выбросьте их куда-нибудь в урну.

Иван Арнольдович стоял с тапочками и был, конечно, смешон курильщикам, которые прятали сигареты в кулачки, но прекрасно все наблюдали. Анри бережно отобрал у него балетки и теперь держал их в руках, а Лиля отбросила звездочку сирени, словно это был ядовитый паук, и растерла ее ногой.

– Анри, поезжай домой, только собери буклеты, их не все, кажется, разобрали. А мне еще надо в больницу, Nicolas нас с Голубем отвезет.

– В больницу? Pourquoi?

– Надо провериться, меня что-то подташнивает.

– Ты, может быть, беременна? Но это может быть…

– Не от тебя?.. – Она в упор смотрела на него.

– Нет, но в таком случае тебе не надо курить. Я буду ждать тебя дома…

Он повернулся и пошел, ростом ниже нынешнего школьника, с розовыми тапочками в руках, и я подумал, что зря я на него так – он-то, возможно, самый правдивый из нас. Учащиеся прятали окурки и собирались расходиться. Представление закончилось.

* * *

– Ты что, в самом деле беременна? – беспокойно спросил Голубь, когда мы сели в мою машину и тронулись.

– Тогда я бы уже сделала аборт. Зачем же подкладывать свинью хорошему человеку? – Она повернулась ко мне: – Тебя ведь тоже тошнило? Я это заметила даже со сцены.

– Может быть, это вода? – сказал я. – Помнишь, я у тебя попил воды из такой синей бутылки… Ты ведь тоже ее пила?

– Нет, это не вода, – то ли засмеялась она, то ли закашлялась после Gitanes: все-таки это не женское курево. – Это «Силавит». У нас еще нет иммунитета. Но это дело наживное.

Зажегся зеленый, я выжал газ и стал перестраиваться, и Голубь сзади тоже молчал. Перед воротами больницы он, приоткрыв окно, помахал рукой, и мы проехали прямо в преобразившийся больничный сад, а там, сделав круг, к травме.

– Вон, смотрите, – сказал Голубь. – Ты можешь припереть его своей машиной, все равно Гоша отчаливает только утром.

Серебряный мотоцикл: он стоял, уверенно опершись подножкой об асфальт, он сиял хромированными трубами и черным кожаным седлом – космический, готовый всякий миг взреветь и умчаться, – они с хозяином оба были, как тут понимал всякий, не здесь, а где-то далеко, где к небу взлетали с огнем комья земли и чего-то ставшего ненужным земного.

Голубь ушел и вернулся с халатами. Они двое сразу сделалась врачами, а мне мой был велик, и я чувствовал себя в нем, аки тать, который неизбежно будет пойман и изобличен, словно вместе с халатом я крал что-то еще.

Голубь сказал:

– Это Гошин. Он там, в ординаторской. Он разрешил, я позвонил ему.

Мы вышли из лифта в темноватый коридор, где не наступает весна, а в теплые дни бывает просто душно, где на кроватях вдоль стен лежали больные, молча провожавшие нас глазами из своих неестественных положений. Наконец анестезиолог толкнул дверь.

В ординаторской, куда мы вошли и где еще недавно, как чувствовалось, было много народу, оставались трое: Михиладзе и две медсестры, которых я помнил в лицо, – одна сухая и колючая брюнетка, а вторая рыжеватая и вся мягкая, как подушка. На столе рядом с видавшим виды диваном стояли иностранные бутылки и лежала вперемешку кем-то понадкусанная закусь: хлеб, колбаска, коробка шоколадных конфет. На столах валялись истории болезней в мягких картонных обложках и иностранные журналы с непонятными страшноватыми картинками, стоял электрический чайник и чашки. Из крана капала вода, и это сочетание ржавеющих батарей и допотопных клистиров с нездешними журналами и бутылками производило беспокоящее впечатление. Как эти миры сосуществуют? Почему не разлетаются ядерными обломками от соприкосновения друг с другом?

Хи в расстегнутой рубашке, из ворота которой торчали черные волосы, сидел на продавленном диване между сестер. Чтобы подняться, им нужно было усилие, которого наше появление не заслуживало, поэтому, завидя нас, он только махнул рукой, и они заголосили с дивана, видимо заранее отрепетированное: «Ален Делон, Ален Делон не пьет одеколон!» – сестры тут смолкли, разглядывая Lila, а хирург хрипло закончил: «Ален Делон! Говорит по-французски!»

Он был, конечно, пьян, но не так чтобы чрезмерно.

– Что ж так мало народу пришло тебя проводить? – спросила Лиля, выждав, пока они смолкли. – Я думала, тут будет вся больница с цветами.

– Я особенно не афишировал, – сказал Хи своим обычным басом.

– Может, это просто не та война, на которую провожают? Ведь там и убитых хоронят тайком и без воинских салютов?

– Ой, а какая на тебе блузка, Лиля!.. – сказала востренькая, подходя и щупая ткань на пришедшей бесцеремонной рукой. – Сними-ка халат, это вообще-то мой. Не то что мне его жалко, а просто надо рассмотреть блузку. – Она уже и сама расстегивала на Лиле халат. – И пуговицы какие!.. Это из Парижа?

– Сядьте, Вика, – сказал Михиладзе. Значит, врачи между собой здесь говорили на «ты», но сестрам «вы». – И вы, дорогие гости, тоже сядьте, и ты, Голубь. Что будете пить?

– Я спирт, – сказала Лиля и пошла к шкафу, на ходу сбрасывая Викин халат на спинку дивана, куда та как раз собиралась усесться обратно.

– Захотелось родину вспомнить, соскучилась за французом?

– Вика, оставьте Лию Бахтияровну в покое и налейте Голубю шампанского. А ты, переводчик?