Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Герман Прохорович бережно развернул леденец и положил в рот.

– Очень вкусно. Не жалейте ни о чем.

– А я и не жалею, – сказала Капитолина так, словно в его присутствии не жалеть ни о чем для нее было так же радостно и приятно, как и жалеть о чем-то.

Шарфик

– Ну и что же за секрет? – спросил он, когда они перешли в соседнее купе, расчистили место на нижних полках, сдвинув ее чемодан, и уселись рядышком – так же, как они сидели прежде.

Но это ей чем-то не понравилось, и Капитолина пересела на другую полку.

– О чем вы спросили? – Она улыбнулась, извиняясь за свою забывчивость.

Он тоже не преминул посетовать, что иногда кое-что забывает:

– Разве я спросил? Когда?

– Ну только что, только что. – В ее голосе послышались нотки едва сдерживаемого нетерпения.

Морошкин постарался ответить как можно обстоятельнее, ничего не упуская из того, что может оказаться важным в той игре, которую они оба зачем-то – по неведомым причинам – разыгрывали:

– Я спросил, что же за секрет вы собираетесь мне открыть.

– А никакого секрета нет, – ответила она, удивляясь, что он не догадался об этом сам. – Вот видите, я обвинила вас в том, что вы врете, и сама вам все на-вра-ла, – произнесла она по слогам слово, как будто, произнесенное слитно, оно недостаточно уличало ее в обмане.

– А зачем же вы меня сюда позвали в таком случае?

Герман Прохорович привычным жестом поправил на коленях портфель и с удивлением обнаружил, что там нет никакого портфеля: портфель остался в его купе.

– Позвала, чтобы вас завлечь.

– Зачем, зачем? – Чем настойчивее он спрашивал, тем яснее все понимал.

Капитолина загадочно пожала плечами.

– Зачем завлекает женщина… вот и я затем же…

– Это прекрасно. – Морошкин озаботился тем, чтобы вытащить из-под себя шарфик, на который он случайно сел. Герман Прохорович аккуратно разгладил прозрачный шарфик на колене, подбросил и дунул, заинтересованно разглядывая, как он плавает в воздухе. – Это позволяет мне сказать… – Шарфик стал снижаться, и он снова дунул. – …Сказать …сказать, что я без вас жить не могу. Еще вчера я вас не знал, а сегодня… сегодня так получилось, что не могу без вас жить. Вот такая выходит петрушка.

Капитолина враждебно покраснела.

– Вот вам и секрет. А вы беспокоились… беспокоились, что вас оставят без секрета.

– Какие уж там беспокойства… – Шарфик спланировал и улегся ему на колени, и больше он дуть не стал.

Вместо этого поднял на нее глаза с невысказанным вопросом.

– Ах, вам не хватает беспокойства. В таком случае я вас обрадую. Там, в соседнем купе сейчас обыскивают ваш портфель. Вернее, наш портфель, – произнесла она так, словно выделенное голосом слово было ответом на его вопрос.

– Кто обыскивает? Зачем? – Морошкин почему-то смутился и тоже враждебно покраснел.

– Это уж я не знаю. – Капитолина усомнилась в своих знаниях, поскольку он слишком уж о многом ее спрашивал. – Наверное, наши милые попутчики. Обыскивают просто так. Из любопытства. А может быть, и они, сердешные, не могут без вас жить. Не могут так же, как и я.

Клацнула

В соседнем купе и впрямь производился если и не обыск, то таможенный досмотр.

Началось с того, что за окном сверкнуло зловещей фосфорной спичкой, как сверкают уже не дальние зарницы, а ослепительные молнии – здесь, над самой головой, и вагон потряс адский грохот, словно он разломился пополам. Небо хрястнуло, будто вспоротый дерматин, и с оглушительным треском разорвалось надвое по невидимому шву. Хлынул ливень. Залитые стекла побелели нездешней белизной.

Поезд еще некоторое время рвался вперед сквозь отвесную стену дождя, но затем стал сбавлять ход и остановился. Замер. В вагоне погас свет, и упала кромешная тьма. Все проснулись. Дети заплакали.

Боб пощелкал выключателем настенного фонарика у себя наверху и, убедившись, что от него нет никакого прока, произнес:

– Вероятно, где-то повредило провод и в сети упало напряжение. Так бывает во время грозы. Однажды мы ехали в Коктебель…

– Заткнись, – сказала жена, больше всего на свете боявшаяся грозы и почему-то считавшая, что пустая болтовня притягивает молнии, в том числе и шаровые.

– Уже заткнулся… – Боб изобразил монастырское послушание, помолчал некоторое время, достаточное для того, чтобы согласие замолкнуть дало ему законное право наконец все же что-нибудь изречь – пусть даже для собственного удовольствия: – Э-э… м-м-м…

– Ты что – глухой? Заткнись, тебе говорят!

– Я нем как рыба. – Он довольствовался возможностью словесно обозначить свою немоту. – А ты, мне кажется, боишься. Дрожишь как осиновый кол.

– Осиновый кол вбивают в могилу колдуна.

– Извини, оговорился. Ну тогда осиновый лист…

Жанна ничего не ответила – только про себя выругалась.

– Боишься, боишься, – поддразнивал Бобэоби.

– Ну?.. – Она напомнила ему об обещании замолкнуть.

Боб решил показать свой гонор, пользуясь тем, что он такой храбрец и ее страхи ему неведомы.

– Не погоняй. Не запрягала.

– Тебе что – расцарапать физию? – Жанна с интересом разглядывала свои ногти. – Так я могу…

Он мигом сник, из чего следовало, что у него был печальный опыт – ходить с расцарапанной физией. Но при этом решил все же потребовать некоей сатисфакции:

– Позволь тебе напомнить, что у меня не физия, как ты выразилась, а лицо, причем по-своему привлекательное. Даже красивое. По мне, между прочим, бабы сохнут.

– Лучше бы ты сам засох.

Он всем своим видом изобразил усыхание проклятой смоковницы, о которой где-то когда-то слышал, а может быть, даже и читал, но забыл.

– Вот, пожалуйста… скрюченные ветки. – Боб скривил, нелепо вывернул и вытянул перед собой руки, призванные уподобиться ветвям смоковницы.

– Дурак… – Жанна плюнула бы с досады, если бы нашла подходящее место.

– Добролюбов, похож я на смоковницу? – обратился он к темноте, примерно соответствовавшей местопребыванию попутчика на его верхней полке.

– Каждому дозволяется найти себя в Евангелии, – отозвался из темноты Добролюбов.

– Ах, это Евангелие! То-то, я смотрю, что-то знакомое. – Боб воспользовался случаем, чтобы намекнуть на свое знакомство с Евангелием, и этим вынудил себя же признаться: – До чего же скучно, господа присяжные! Мне скучно… скучно… Этак простоим еще часа два, пока вызовут ремонтную бригаду, заменят оборванный провод, включат свет. Чем бы заняться, а? Чем бы этаким заняться?

– У тебя есть занятие – выполнить обещанное, – напомнила Жанна об обещании, данном в тамбуре вагона. – Темнота этому способствует…

– А что я обещал? Ах, это… но они там вдвоем, голубки. Воркуют. А посему это подождет, а мы пока… – Он с трудом разглядел в темноте на нижней полке портфель, оставленный