Время женщин - Елена Семеновна Чижова

Напоследок свидание дали. Мать и пошла. Возвращается, бабке рассказывает. Я-то, хоть малец, лежу — слушаю. “Сам, — говорит, — веселый. Давно таким не видела. Чем, говорит, в деревне пропадать, лучше уж там, в лагере. Отсижу — все дороги открыты: хошь куда поезжай…” Может, и твой так… Суд-то был?»

«Не знаю, — голову опустила, — может, и был, только меня не позвали — мы же с ним так, не расписаны». — «Значит, — соображает, — и дите незаконное?» — «Ага. Так родила». — «А отчество у нее какое?» — «По нему записала: Григорьевной. Это-то разрешают». — «Николаевна, — подмигивает, — вроде не хуже?» Господи, думаю, чего это он? «Ладно, — говорит, — шучу. Это ничего, что незаконная. Теперь уж пусть растет. Лишь бы здоровая была…»

Ох, думаю, если бы… Сказать, что ли? Нет. Бабок вспомнила: молчи, наказывали. Смолчала.

«А что, — спрашиваю, — отец твой вернулся?» — «Вначале писал еще. Мать передачи все слала. Потом замолк. Ни слова от него. Думали, в лагере сгинул… Потом-то слух пошел, будто в райцентре видели. Может, и спутали. Мало ли безногих…»

Через мост иду — снова про Америку задумалась. Как же это — квартиры в магазине?.. Так-то каждый придет купить. Где ж они на всех напасутся? Тоже, верно, очередь…

На площадь вышла — ветер. Так и несет. Лицо ожгло. Варежкой сухой прикрылась. А если взаправду? Так-то представить… Прямо в жар меня бросило. «Вот, — шепчу, — и я бы купила». Дорого, небось… Ну и пусть, думаю. И комната своя, и кухня. На окне занавески льняные — в синюю полоску. И уборная своя: стены светлые, крашеные… Батюшки, тут-то сообразила: а Сюзанночку — с кем? В Америке ж ни садов, ни ясель. Хоть какие хоромы, а одну-то не оставишь. Нет уж, думаю, бог с ней — с отдельной. Пусть уж с бабками — как есть…

Ужинать сели.

— Ну, — спрашиваю, — как? Днем-то включали?

Сидят, глаз не кажут.

— Что, — испугалась, — сломался?

Евдокия говорит:

— Хорошо показывает. Все видать.

— Новости-то, — вспомнила, — в девять. Идите, — говорю, — включайте. Хоть поглядеть, чего у них там, в мире.

Сюзанночка первой побежала. Шустрая, сама на кнопку жмет.

Музыка сильная, грозная: парочкой сидят, будто семья.

«Здравствуйте, — объявляют, — дорогие товарищи».

Вначале у них про завод. Цеха чистые, просторные, загородки стеклянные. Где ж это, думаю? Не иначе, в Москве. Собрание у них — вроде на перерыве. Народу нагнали. Прямо сесть некуда. Стоят голова к голове.

Мужик, на мастера похож. Выступает. Прислушалась: нет, думаю, у нас не так. Михалыч выступать возьмется — бубнит, как пономарь. Наши тоже не выспавшись: политинформации все больше до смены…

Женщина показалась. На Зою Ивановну похожа. Тоже волосы узлом. Профсоюзные все с узлами. Бумажку достала — читает. Вроде про искусство. «Художники, — говорит, — от слова худо». Этим-то чего, слушают. Руки тянут.

Сижу, а палец дергает. Днем отпустило, а к вечеру — опять. Нарывает у самого ногтя. Евдокия глянула:

— В марганцовке поди попарь. Разболтай погорячее.

Гликерия говорит:

— Гляди, ноготь еще сойдет…

Бабушка Ариадна в телевизор смотрит.

— А это, — шепчет, — когда снимали?

Бабушка Евдокия на нее сердится:

— Не видишь, что ли, — теперь… Мужики-то, гляди, мордатые… Этот вон особенно. Щеки нажрал — поперек себя шире. Все в морду ушло.

Обратно прихожу — села с баночкой. Про заграницу завели. Вдруг, думаю, квартиры покажут? Нет, забастовка у них. Машут, кричат по-своему.

Этот, в галстуке: «Идет процесс сокращения производства. Рабочие борются за рабочие места. Хозяева не церемонятся. Тех, кто попал под сокращение, выгоняют прямо на улицу».

Вот, думаю, паразит этот хозяин… Пока работали, так нужны, а нет — гонит. Женщины тоже идут: которые без мужей. Их-то, небось, в первую очередь… Ох, жалко, прямо сердце ноет. Завтра встанут — чем детей кормить?.. Дети-то разве виноваты?.. Это же не выберешь, где родиться…

Палец дергает, дергает.

— Ну, — спрашиваю, — хватит, что ли?

Евдокия говорит:

— Гной бы сперва выдавила.

— Да как же его давить, если под кожей.

— А ты, — учит, — булавку возьми, прокали над плитой.

— Больно же, — морщусь, — по живому…

— Там не живое, если гноится… Это, — Ариадна объясняет, — некроз. Омертвение тканей. Если мертвая, уже не оживает. А не проткнешь — живую погубит…

Булавку нашла — держу над газом. Тыкаю, тыкаю — не идет гной. Глубоко, видно. Только расковыряла.

Бабушка Гликерия говорит:

— Села бы ты ровненько… Вон, на краешек примостилась, а спина-то кривая. Гляди, кособокой вырастешь…

Бабушка Евдокия рукой машет:

— Да чего с ней говорить… Она ж тебя не слышит. К телевизору прилипла… Ох, девка, погибнешь ты с этим телевизором — посадишь глаза.

— А это где ж? — бабушка Гликерия удивляется. — В какой же стране?

— Так сказали тебе, в Америке.

— Ишь ты… — вздыхает. — И не представить…

— Чего представлять? Тоже люди живут. Помнишь, в войну — тушенка еще у них. И машины эти, как их, студи… Не помню. Теперь, гляжу, другие. Видно, те-то нам переправили, а себе новых наделали — лучше».

— А я помню, — оживилась. — Студебекеры. Ох, хорошие машины!

— Ты-то откуда знаешь? Каталась, что ли?

— Куда мне… — смеется. — Соломон Захарыч говорил.

— Господи. — Бабушка Евдокия головой крутит. — Захарыч твой ну всюду специалист… Что по уксусу, что по машинам. И чего ты за него не пошла — жила б как за каменной стеной. Сколько ж ему теперь?

— Да, — задумалась, — вроде наших лет: на Царской успел повоевать… Студентом пошел, с медицинского…

— Гляди-ка, — Евдокия перебивает, — снова у нас показывают… Вон, вокзал Николаевский.

— Московский, — бабушка Ариадна поправляет, — теперь он называется Московский. Смотри, — говорит, — Софьюшка. Все улицы к празднику украсили. Вырастешь, на Невский сходишь. Там хорошо в праздники гулять…

Мертвые — веселые. По улице идут — смеются… Улицы у них широкие, праздничные. Поперек гирлянды висят. Машины ездят. И дети их умерли. Вон они: гуляют под музыку — тоже не разговаривают…

* * *

Ближе к весне и солнышко ярче. Ариадна говорит: «Воздух тихий, живой…»

Иду, а воздух и вправду веселый. Зимой темень — с работы на работу. А тут — после смены выйдешь: и сама будто веселее, и вокруг — светло. Николай тоже заметил: «Эх, лето скоро. Летом оно все сподручнее — и работа, и гулянки». Головой-то киваю, а сама думаю: может, в парк поедем, хоть платье новое надеть.

На работу ведь не наденешь. Ну их, думаю, девок — совсем засмеют. И так уж: «Иди, — мол, — женишок дожидается». В особенности эта Надька: «Хитрая ты, Антонина. Тишком да тишком, а мужика,