Время женщин - Елена Семеновна Чижова

гляди-ка, отхватила — кругом положительный, только что не партейный пока». А то еще подойдет, подмигнет кривенько. «Тут, говорит, трудящие интересуются, как у него по ходовой части? Ежели подходяще, так, может, с народом поделишься — не все ж себе да себе». Бабы тоже за ней — смеются.

Рукой махну: «Ну вас совсем!», а самой не до смеха. Мужик-то он чего — походит, походит. И надоест ему дожидаться. В общежитие сколько раз звал… «Нет, — отказываюсь, — этого не могу». — «А тогда, — предлагает, — к себе позови: мамаша твоя, чай, не зверь». — «Не зверь», — соглашаюсь, а сама думаю: как позовешь? Старухи сиднем сидят. Да и ребенок…

«Ты, — говорит, — не бойся: я не как-нибудь, по-серьезному. Посидим, познакомимся сперва».

Ужинаем, я и начала:

— Хочу знакомого в гости позвать. Человек хороший, непьющий… Работаем вместе. Вы, — спрашиваю, — как — не против?

Евдокия губы поджала:

— Здрасьте! А мы-то при чем? Хочешь звать — зови.

— Ну как же, — говорю, — семьей живем.

— То-то и оно, — отвечает. — В се?мью таких гостей не водят — на стороне как-нибудь устраиваются.

— Да бог с тобой, Евдокия Тимофеевна! — Ариадна за меня заступается. — Что же ты такое говоришь?..

— Да уж говорю, значит, знаю. Не со вчерашнего на свете живу. Только учти — дите все видит, все замечает, как вы бабкам ее возьметесь подкладывать, чтобы блудить не мешала.

Гликерия руки об фартук вытирает — глаза в пол.

— Может, — говорит, — и вправду сюда-то не стоит…

— Вот-вот, — Евдокия подхватила, — ты ее слушай. Она у нас мастерица — по этаким-то делам.

Глотаю. Комок в горле. Слезы капают. Гликерия поглядела — рукой махнула.

Ариадна чашку сдвинула:

— Не пойму, что тут особенного… Придет человек, попьет чаю.

Евдокия плечом дернула.

— Ну, глядите… — говорит. — Как бы после плакать не пришлось — кровавыми слезами умываться… Сам-то он где обретается — в общежитии?

— Пока что, — объясняю, — в общежитии. К майским комнату обещали дать.

— Ну а ты ему на что будешь — ежели комнату дадут?

Растерялась, прямо не знаю, что и сказать. Гликерия руками всплеснула.

— Злая ты, — говорит, — Евдокия. Все-то у тебя не полюдски.

— Чего ж тут — не по-людски? — усмехается. — Мужик он свободный: ему свободная баба нужна либо — девка. Ты вон, небось, на детей не захотела. А тут еще — немая… Своих-то инвалидов бросают — а такую-то разве станет кто жалеть?

Ариадна не слушает:

— Если в гости придет, надо принять как следует. Обед праздничный приготовить, к чаю купить.

— Бутылочку еще, — Гликерия губы облизнула.

Евдокия стулом пристукнула — ушла.

Ночью лежу — из головы нейдет: слова ее злые. А это-то особенно: инвалид. А ну как, думаю, ее правда? Мало слезьми умывалась — снова горя ищу… Да ладно себе — дочери… Глаза закрыла: сон давешний, боюсь, приснится. Что скажу, как оправдаюсь?

Проснулась: нет. Не приснилось, не привиделось. Чернота одна. На работу иду — все раздумываю: звать, не звать. Пока дошла, решила: не стану. А не дождется — значит, так тому и быть.

В обед подходит — улыбается. Глаза веселые. «Ну, — спрашивает, — подумала? Я уж и подарочек ей купил — со знакомством. Меня ребятишки любят. Я ведь младшим в семье — у старших сестер племянники мои. Бегали вместе. Я им и дядька, а вроде и друг-товарищ».

Молоко прятать пошла: что ж это жизнь проклятая делает?.. Евдокия-то прямо зверь зверем. Верно Гликерия сказала: все не по-людски. Будто в Америке живет. Жизнь у ней, конечно, нелегкая, всех похоронила, но так-то рассудить — а Ариадна? У нее ведь тоже все в земле лежат, уж и косточки сгнили, а сердце живое осталось…

Ладно, думаю. Пусть Сюзанночка ненадолго выйдет — познакомится, подарок примет. А за столом ей делать нечего. Объясню: стесняется ребенок, да и к гостям не приучена. Старухам только накажу, чтоб молчали. Авось, и не заметит. А потом-то, может, она ему и глянется — девка умная, пофранцузски знает. Скажу, врач смотрела, не нашла ничего. Бог даст, заговорит.

Гликерия учит:

— Ты гляди, обновку свою надень.

— Хорошо, — говорю. — Только вы-то, главное, Евдокию Тимофевну попросите. Пусть уж про немоту молчит.

— А сама чего ж? — спрашивает.

— Так сердится она, — отвечаю. — А к вам и прислушается скорее.

Гликерия, гляжу, мнется. Стоит — не уходит.

— Ты, — говорит, — сердца на нее не держи. Жизнь ее такая — вроде доски стиральной: ребрами да ребрами… Думает, раз жизнь вокруг басурманская, значит, и люди все — басурмане. А Бог милостив. Чистых душ все одно больше. Может, и тебе повезет…

— Спасибо вам, Гликерия Егоровна. И на добром слове, и на пожелании. Вы и сами знайте, и обеим другим скажите — как бы ни сложилось, доброты вашей не забуду. Вы мне — семья. А что ошибку по молодости совершила — этого больше не повторится. И не сомневайтесь.

— Вот, — говорит, — и Господь с тобой. Ты ведь нам тоже родня. — Руку подняла, в щепотку сложила. — Нагни, — велит, — головку.

Крестик надо мной положила: ровно как мать. В детстве, бывало…

К дверям пошла — оборачивается:

— А ежели что, так не теряйся — про уксус-то не забудь…

Так-то хорошо вроде: селедочка, огурцы соленые… Кагора бутылку взяла. Картошки наварим. Лучок на постном масле обжарить… Винегрет-то, думаю, не буду — не праздник. Вот если на майские, тогда уж. Блинков напеку. Сюзанночка блины любит. Хорошо, авсе одно — не по себе. Как представлю застолье это: старухи сидят, зыркают. А потом — как ему объяснить? Скажу: родня материна, седьмая вода на киселе. Дескать, сперва и знать не знала, а потом родней и сочлись…

В переднюю вышла — тут только вспомнила: платье-то… С блинами этими закрутилась, забыла совсем. Да уж поздно теперь…

Открываю — стоит:

— Здравствуйте вам.

Голос степенный, а глазом-то мигает — весело ему.

— Хорошо! Пирогами с лестницы пахнет. Ну, где же дочерь твоя?

Тут только заметила — коробка у него. Сюзанночка, кричу, выйди.

Из комнаты выглянула. Глазенки такие круглые. Евдокия тоже выходит — у притолоки замерла.

— Познакомьтесь, — говорю, — вот: Евдокия Тимофеевна. А это — Николай…

— Никифорыч по батюшке, — он мне подсказывает.

— А вот, — обернулась, — дочь моя, Сюзанна.

Коробку ей протягивает. На меня глянула — взяла.

— Это, — ей объясняет, — юла называется, по-нашему — волчок. Знаешь, как играться? — Головой качает: не знаю. — А я вот покажу.

Назад забрал, открыл. Донышко красное, наверху — стеклышко прозрачное или пластмасса. Под стеклом — упряжка: лошадка, кучер на облучке. На пол поставил — за ручку