Время женщин - Елена Семеновна Чижова

* * *

Улеглись все — к Гликерии пошла, постучалась.

— Можно, Гликерия Егоровна? Мне бы поговорить.

С кровати встала, а глаза отворачивает:

— Не виновата я, — оправдывается, — предупреждала Евдокию.

— Да чего уж… Дело прошлое. Сболтнула так сболтнула. Я — про другое. Как, — спрашиваю, — вы посмотрите, если я за Николая пойду?

— Имя у него, — отвечает, — хорошее: в честь заступника нашего и чудотворца.

А сама на икону крестится.

— Вот я и говорю: жалеет меня.

— Так-то, может, оно и так, — задумалась, — только ведь опасно.

— В чем же опасность? Из-за Сюзанночки? Так он и к детям — хорошо.

— Да про другое я, — мнется.

— Так вы уж объясните, — прошу. — Не у кого мне спросить.

Тут она к столу села — мне напротив указывает.

— А сама, — шепчет, — подумай. Не зря говорят: замуж — не напасть… Вот ты молодая еще — всего не помнишь. А я по молодости за графом жила.

— Как это, — изумляюсь, — за графом? Вы что же, Гликерия Егоровна, — графиня?

Спросила, а самой не верится. Графини-то другие, небось. Я и в книжке видела: платья у них колоколом, на голове шляпа с перьями. Уж сколько шкаф ее перетряхивала — тряпье одно.

— Да какая графиня… — смеется потихонечку. — Так жила. Мать-то моя из ихних крепостных. Добрый был, хороший и меня страсть как любил. Венчаться предлагал. А мне и боязно: куда там! Ни сесть, ни присесть не умею. Сказала ему. А он смеется: «Ты у меня самая красивая!» Да так ведь сказал, что я и решилась. А тут — революция. Вот он и просит: поехали да поехали. У нас, говорит, дом есть во Франции — там переждем.

А у меня дочь родилась незадолго. Вот ее в деревню и отправили — в Черниговскую губернию. Имение у них было в тех краях.

— Зачем, — удивляюсь, — отправили?

— Так говорю тебе — невенчанные. Ребенок-то прижитой, незаконный.

Господи, думаю… Это ж нелюди какие-то. Теперь-то, слава богу, не так.

— И что, — спрашиваю, — всех, что ли, отправляли?

— Да, старались, конечно. Скрывали позор. Кого в приют, кого — в семью. Бедные-то семьи принимали за деньги.

Ох, про себя думаю, прямо хуже, чем в Америке. Этих-то с работы только гонят. Вроде не принуждают в приют. Слава богу, что революция… А так-то, не приведи господь, и Сюзанночку…

— Первое время тосковала, а потом — ничего, утихло. Я ж ее толком и не видела. Унесли сразу. И крестили без меня. Он уж после сказал: нарекли Серафимой. Вот я и говорю: «Поедем, только за ребеночком съезжу. Чтобы уж вместе — а там как Бог даст…» А он: «Чего, — мол, — ребенка с места трогать? Вернемся месяца через три». А я: «Нет». Уперлась. Ну он и разрешил. Поезда уж плохо ходили. Пока добралась, а мне говорят — померла. Погоревала-поплакала, а обратно не выехать. Банды гуляют. Через год только и вернулась, а его нету. И в доме его другие поселились. Народу в каждой комнате! Мне и не приткнуться. Дворника нашего встречаю. В третьем этаже занял. Раньше-то в каморке обретался… Вот он мне и говорит: «Граф, его сиятельство, за границу подались». Видно, ждал до последнего, надеялся. А потом стрелять их стали, он и побежал…

Скучала по нему, плакала. А теперь-то и думаю: ну повенчались бы… А потом? Одно дело — полюбовница. Их не больно дожидаются. А жена бы? Хочешь не хочешь — а жди. Вот и дождался бы: самого — под пулю, и меня вместе с ним. Сколько их, жен, пропадало — из-за мужей своих… Его-то возьмут — и ее следом… Видно, бог меня уберег. Вон, возьми, у Евдокии. Старшего забрали — и жену. А уж какая барыня была… Не мне чета. И младший ее тоже. В органах служил. Их черед-то пришел — оба и сгинули, с женой.

— Кого это — их?

— Ну, которые в органах. Но их-то попозже. Допустили пожить.

Сидит, пригорюнилась.

— Ты ведь, небось, как думаешь? Я всегда старухой была? А в войну сватался один: хороший человек, еврей.

— Врач? — спрашиваю.

— Да-а, — кивает. — А ты-то как догадалась?

— Так, — глаза отвожу, — много их было — из евреев.

— Уж это правда, — обрадовалась. — Евреи — доктора хорошие. А Соломон-то Захарович — особенно. Как случай какой — к нему ведут. И сам из себя видный. На графа моего похож. Не лицом — повадкой. Тоже вдовец. Девочек у него двое. Я уж, было, и решилась. А он и говорит: «Если в Ленинград войдут, меня с девочками из первых расстреляют…» Вот я и подумала: и меня с ними. Погожу, решила. Наши верх возьмут, тогда и поглядим…

После войны снова начал — выходи да выходи. Наши-то одержали победу, значит, думаю, — судьба. А сама время тяну… И чего тяну — не знаю. Прямо бес вроде под руку: погляди, дескать, как пойдет. И точно: нацию ихнюю сослать намерились. Тут я снова задумалась: выйду — значит, и меня. Потом-то ничего, обошлось, слава богу. Только я с тех пор решила: все. Раз уберег Господь, другой, а третьего, может, и не будет. Так что нечего мне — замуж. Это уж, если по любви великой: чтобы все равно было — хоть на жизнь, хоть на смерть. А с трезвой головы, так уж лучше одной… Перебиваться как-нибудь. Вот, — говорит, — все рассказала тебе. А так-то сама решай. Мы уж старые, долго не протянем. А случись чего, ее ж в приют заберут.

— Женсовет сегодня был. Меры, говорят, примем, чтобы женился.

Пальцем подманивает, в ухо мне шепчет:

— Это они нарочно. Вроде за жизнь твою заступаются, а сами только и думают, как бы скрепить с кем, чтобы сподручнее губить… — С места поднялась. — А так-то, — говорит, — выходи, если всем готова пожертвовать. И жизнью, и дочерью. А теперь, — просит, — одна я хочу. Богу помолиться.

Вышла — села в кухне. Слова ее горькие вспоминаю. Посидела, повздыхала — стирать надо. Который день замочено — завоняется. За тазы взялась, а руки не держат: прямо нейдет из головы. Все меряю на себя — прикидываю: готова ли на погибель… Нет, решаю, никак не готова. Ребенка больно жаль…

Легла — и не постирала. А в голове сумрачно. Прямо думать боюсь. С головой укрылась, собралась с духом, сама себя спрашиваю: «Вот если б Григорий мой — пошла бы с ним на смерть?» Только