Время женщин - Елена Семеновна Чижова

подумать успела, так легко мне сделалось, прямо сердце будто жаворонком. «Пошла бы, — отвечаю, — пошла…» И радость во мне такая, словно под венец собираюсь. В подушку уткнулась. Плачу, а сама думаю: в деревне-то все невесты плачут…

* * *

Евдокия за нитку дернула:

— В Мавзолей этот ходят, ходят… И чего ходить? На покойника любоваться? Своих им мало. Так еще на чужого… Ну чего? — моток отложила. — Была она у тебя? Или примстилось мне?

Гликерия глаза отводит:

— Была.

— Ну и с чем?

— Так, платье, — говорит, — хочет. Еще одно, к лету.

Евдокия левый глаз сощурила:

— Ох, и горазда… Молчала б уже. Вранье твое за версту видать. Ну?

— Замуж, — признается, — собралась. За этого Николая.

— Дождались, — брови свела. Сама туча тучей. — Пожили в спокое… Теперь по-старому пойдет. Софью — побоку, младенцев нарожают горластых.

— Ну, — Ариадна от телевизора отвлеклась, громкость убавила, — заступимся, если что…

— А они уж тебя послушались! Много она к тебе прислушивалась — Сытина эта? Сидела при ней с поджатым хвостом. Николай-то — ночная кукушка… Ну а ты что? Что, — спрашивает, — присоветовала? Идти али нет.

— Да что я могу… — Гликерия пальцем водит. — Сказала, сама думай — тебе, мол, жить.

— Уж это ты молоде-ец, — хвалит. — Верно присоветовала. Только наперед-то учти: Николай этот каждую копейку по пяти раз сочтет да в рот к тебе заглянет — много ли съела. С твоей-то пенсией — чуть что не впроголодь…

— Раньше-то, — отвечает, — жили…

— Ага, до реформы до ихней. Твои триста семьдесят — еще деньги были. А теперь? Цены-то как скакнули! Антонина рассказывает, а я на ус мотаю. Вот и будешь сидеть как собака: на хлебе да на воде. То-то, — щурится, — на винцо да на селедку облизываешься… Привыкли жировать в барских-то покоях.

Ариадна поглядела-послушала — кулачком как пристукнет:

— Слушать вас, — говорит, — стыдно. У Антонины, может быть, случай единственный… Раз в жизни выпадает. А вдруг — любовь?

— Любо-овь… — Евдокия носом крутит. — Только раньше надо было — пока подол пустой… А с дитем, да с таким, как Софья… В общем, — итожит, — вот вам мой сказ: ребенок в возраст войдет, тогда уж пусть выходит. Хоть за кого, хоть за пятерых разом. А любовь эта… Лучше бы не было ее — этой вашей любви…

— Грубая ты, — Ариадна головой качает, — а любовь — это же такое счастье…

— Во-во… Задурили вам головы в гимназиях. Ну расскажи-ка, чтоб и мы вместе порадовались: много ли счастья от этой самой любви? Вот ты, небось, замуж по любви выскочила… А я — нет. Родители сговорили. А теперь погляди: чем у нас у обеих дело закончилось? Вот то-то. А я тебе так скажу. Помнишь, в войну-то, песня была — про землянку? По радио все крутили. Ну так вот.

Сижу как-то в приемном, и докторша заходит, Клавдия Матвевна… У ней еще сынок был, аккурат перед войной родился. А муж на фронте. Здесь, под Синявиным воевал. Вот он месяц не пишет, два не пишет, а тут песню крутить принялись — что ни день… Она послушала-послушала и ободрилась: «Это, — говорит, — про меня песня сложена. Уж как мужа жду, и словами не выразить. Всякую ночь думаю: где он, да что… А песня эта — вроде молитвы. Я, — говорит, — в Бога, конечно, не верю, а вот в любовь… На нее моя надежда…»

— Под Синявино? — Ариадна переспрашивает.

Кивнула.

— Сынок-то хоть выжил? — Гликерия клубок нащупала, нитку меж пальцев тянет.

— Увезли. С ним ведь мать ее сидела, покуда не преставилась. Быстро сошла — прямо в первую зиму. Вот она в больницу его и носила. А потом-то, как силы кончились, и не принесешь. Летом — ничего бы еще… А зимой? Вроде и жила рядом, а потягай-ка через ледыхи… Главврач поглядел-поглядел да приказал с детдомом отправить. Она вместе-то дернулась, да военнообязанная… Неужели не помните? Светленькая такая — в чем душа держится… Косы богатые, длинные — укладывала круг головы… Как же называлось?

— Венчик мира? — Гликерия угадывает.

— Нет, — Ариадна лоб наморщила, — венчик мира — это после войны…

— Вещички его собирала — всюду буквы вышила. Как их?..

Ариадна шепчет:

— Инициалы.

— Вот-вот. И ко мне с этим приходила. «Мало ли что, — говорит. — Детей, конечно, учитывают, но мой совсем ведь маленький — имени своего не помнит. А тут поглядят на буквы, догадаются». Все спрашивала меня: «Как, — мол, — Евдокия Тимофевна, думаете?» А как я думаю? Разве скажешь ей?..

— На льду разбомбило?.. — Гликерия нитку дернула — разорвала.

— Не-ет, — утешает, — через Ладогу-то перебрались. Довезли до самого Ульяновска. Там и сгинул.

— Неужели, — Ариадна изумляется, — и следов никаких?

— А как же? Были следы. Бумагу казенную прислали.

— И что, ездила на могилку?

— После войны поехала, только ведь не сразу… Потом уж, года через три. Первое время, помните? Уезжать-то боялись: уехать уедешь, а обратно — по пропускам.

— Это я помню, — говорит Гликерия. — Вон Марья, сестра-хозяйка, в деревню решилась — мать у ней тогда помирала. А обратно ни в какую. Она и так и эдак. А все сроки и вышли. Приписали к колхозу. Потом-то приехала, а комната занята. Там ведь как: сосед в комнате поселился, себе захватил. Она, было, сунулась, а он не пускает — поперек дороги встал. А Марья, глупая, просит его еще: «Вещи бы хоть какие забрать». А он ей: «Нету. Иди отсюда — рвань деревенская. Ищи на помойке». — «Как же, — спрашивает, — на помойке? И платья там хорошие, и кастрюли».

— Ну как же так? — сокрушается Ариадна. — Пошла бы, к управхозу сходила…

— А чего к нему ходить? Сосед этот на продовольствии работал. Почитай, всю блокаду. Продукты на золото менял. Женщина какая придет — в тряпочке колечко или сережки. Тряпочку разворачивает, а сама плачет. Вот он ей хлеба с полбуханки и вынесет, а она еще пуще: «Ребенок, — говорит, — помирает. Последнее отдаю. Хоть бы еще полбуханочки добавить…» А он губы-то пучит: «Прокурор, — мол, — тебе добавит. А не хочешь — не надо». И куда пойдешь?..

— Что же, — Ариадна опять удивляется, — Марья куда следует не сообщила?

— Так он, бывало, и ее подкармливал, чтобы язык на привязи держала. Кусок сунет и учит: «Я, — дескать, — ежели что, от властей всегда откуплюсь. Там ведь тоже люди. Служить-то служат, а кушать все равно хотят…» И как у них выносить получалось? На хлебзаводах-то обыскивали…

— Ну, — Евдокия говорит, — видно, сосед-то непростой. Начальство. Чего им? Через проходную не носят. Война — не война. Даже сподручнее…

— Вот-вот. Управхозу, видать, сунул. Тот ему и выправил ордер.

— Ох, —