Время женщин - Елена Семеновна Чижова

— Так он фамилию ее выведал и — в адресный стол. Фамилия у него редкая — не то Рафульсон, не то Рифальсон. Я, — смущается, — и по молодости путала, а переспросить неловко… Нация у них больно обидчивая.

— Так, — Евдокия плечом повела, — тоже пуганая.

— А где же, — Ариадна оглядывается, — этот справочный стол?

Молчат — глядят друг на друга. Дальше церкви сколько лет не ходили.

— Ничего, — Евдокия говорит. — Язык, слава богу, не отнялся. От людей разузнаем. В Никольском порасспросим, а то и у нас в конторе. Вон к майским-то все одно идти — стоять за мукой…

— А Софьюшка, — Ариадна вспомнила, — где?

— У себя сидит. Снежинки из бумаги режет. Гликерия научила, так теперь не оторвешь. Сколько бумаги извела.

— Красивые у ней получаются, кружевные. Всю землю, говорю ей, засыпешь. И зимы не надо. Вон, говорю, весна уж на дворе. Какой теперь снег?

За окно глянули, а там и правда сыпется. Вроде и не будет весны.

IV Гликерия

Гликерия сервиз с полки снимает — что уцелело. Чашек — пять, тарелочек мелких — четыре. Блюдец всего ничего — три. «Блюдца, — Евдокия указывает, — убери. Прошлый раз нехорошо получилось — разнобой. Уж лучше тарелочки заместо. Ариадна витые ложечки даст».

Гликерия суетится, оглядывается. «Давай уж, — говорит, — у тебя Соломон Захарыч — обеспеченный: в кухне не привыкши». — «Да как у меня-то?» — «Ох, — спохватилась, — там же Антонина лежит».

«Вот ведь как бывает, — Ариадна ложечки протерла, — сколько лет рядом жили — не встретились. А ведь мимо дома его ходили…» — «Так лет десять, поди. С дочерью старшей сменялся. В отдельной теперь живут — сами по себе». — «Надо же, — Ариадна удивляется, — а я и не думала, что остались. Отдельные, думала, только в новостройках». — «Здравствуйте! — Евдокия руками всплеснула. — У нас-то, во втором, балерины проживают. Тоже сами по себе».

«И тебя, — Ариадна радуется, — сразу узнал…» — «Звоню. Открывает. Здравствуй, говорит, Гликерия Егоровна. Вроде вчера расстались».

«Да-а, — Евдокия тянет, — уж в этом ты преуспела. Другой и через год не вспомнит. А этот, вишь, через сколько лет. Все ж таки дура ты была — графа дожидалась. Надо было за Соломона идти: видный, самостоятельный. Доктор опять же…» — «Сердцу-то, — глядит, — не прикажешь». — «Вот я и говорю — дура».

«Ой, — Ариадна вспомнила, — чай ведь мы забыли. Тонечка сама не напомнит. А Софья где?»

«Так, — Гликерия отвечает, — с матерью сидит. Второй день не отходит. Чует, видно…»

«Ну всем ты, — Евдокия говорит, — взяла… Одно горе: отпевать мастерица. Соломон и тот-то не знает, а ты уж каркаешь. Будто за язык тебя тянут». — «Сказал же: печень». — «Мало ли — печень… Сходит, разузнает. Поговорит». — «Не прогнали бы», — опасается. «Да не-ет, — Гликерия ее утешает. — Врач врача не погонит — уважительные со своими».

— Ну, — бабушка Гликерия спрашивает, — все сидишь? Дала бы отдохнуть матери.

— Пусть, — мама рукой шевелит. — Наотдыхалась в больнице. Хлеб-то купили, — спрашивает, — и молоко?

— Не в блокаду, — чашку поставила, марлечкой сверху прикрыла, — булочка еще есть. Голодными, бог даст, не останемся.

— Все-таки, — шепчет, — надо бы сходить. На ужин-то… А я, — жалуется, — заводских стараюсь представить — не выходит. Одна больница на памяти. Проснусь и не знаю: где я?..

— Не привыкла еще. Евдокия вон тоже жалуется: никак к твоей комнате не привыкнет.

— Так зря вы меня сюда. И там бы полежала.

— Вот поправишься, — бабушка Гликерия утешает, — обратно перейдешь. С телевизором и болеть веселее… Ты уж, — ко мне поворачивается, — не беспокой мать.

Мама поглядела:

— Умница она. Знай картинки свои рисует.

— Вот и хорошо, — по головке погладила, — вот и рисуй.

В середине — комната. Мама на кроватке лежит. Бабушки шептались: всё у нее отрезали. Как же — всё? Вон и ручки у нее остались, и ножки. Чашку взяла, водичку пьет. Снова перепутали. Ничего не знают…

В углу — телевизор. В телевизоре дядька. Это у него все отрезали. Одна голова и осталась. А он и рад: зачем, говорит, мне туловище? Голова-то одна — лучше. И мыться не надо…»

А сверху — облачко. Отец на облаке сидит, на нас поглядывает. Мама на него смотрит, а дядька мертвый сердится. «На меня, — зовет, — смотри…»

Мама картинку взяла. «Вот, — говорит, — молодец, хорошо нарисовала. А наверху-то кто же это? Сосед, что ли, наш, Петр Матвеич?»

Нет, головой качаю. А мама глазки закрыла — не хочет глядеть…

* * *

Соломон передохнул, чаю напился. «Плохо дело. Запущенный процесс. Ученик мой в больнице работает. Он операцию делал. Что могли, сказал, вырезали. Но печень затронута. В общем — дело времени. Приготовиться надо». Платок достал — вытер лоб.

Евдокия замерла прямо. «А печень если отрезать?» — «Нельзя, — Соломон Захарович объясняет, — непарный орган. Почку, — говорит, — или легкое — и то гарантии нету. А печень нельзя».

Гликерия как стояла, столбом застыла. «Что ж это?..» — шепчет.

Руками развел.

Ариадна первая справилась: «Родных ведь у нее никого. И ребенок маленький. Мы-то хоть вырастили, а чужие…» Гликерия как всхлипнет. «Цыц, — Евдокия шикнула, — слезы-то после лить. И сколько же у ней времени?» — «Трудно сказать, — задумался. — Возможно, полгода, а может быть, и меньше. Тут ведь не угадаешь». — «К Успению, значит, отмучается», — рот щепоткой прикрыла.

«С ребенком-то что будет?» — Ариадна на своем стоит.

«Попытайтесь, — советует, — опеку оформить. Документы необходимые соберите. Во-первых, в ЖАКТ надо сходить. Пусть напишут, что вы ее с самого детства растили». Голос слабенький, одышливый. Говорит и сам не верит.

Евдокия послушала. «И что ж, — усмехается, — неужто дадут по бумагам? Отнять задумают — им бумаги не указ». — «Попытаемся, — Ариадна спешит, — конечно, сходим, попробуем. По вашему совету».

Евдокия глянула — махнула рукой.

«А муж ее где? — Соломон лоб наморщил. — Отец ребенка. Пусть бы взял на себя, хотя бы формально». — «Как это?» — Гликерия переспрашивает. «Ну, — объясняет, — по документам. А так жила бы с вами. С него алименты только». — «Нету, — Евдокия губу скривила, — алиментов. Без отца ро?стим».

«Плохо, — Соломон Захарович хмурится. — Значит, потеря кормильца. Мало того что в детдом отправят, и комнату отберут. Вдвоем с матерью прописаны?»

Вдвоем, кивают, вдвоем.

«Несовершеннолетним комнат не полагается. Комиссию соберут — решать».

Евдокия как услышала — серая стала. «Если, — говорит, — по закону, тогда все — конец».

Гликерия в глаза ему заглядывает: «Ты уж, — ладошки сложила, — Соломон Захарыч, помоги — не брось». — «Да чем же я могу… — сморщился. — Пока работал, связи хоть какието были: у меня ведь жены наблюдались», — пальцем