Время женщин - Елена Семеновна Чижова

«На какой такой случай? В казенное переоденут. Свое-то сожгут». — «Как же?» — Руки сложила, к горлу прижимает. Евдокия всхлипнула, к плите отвернулась. Не ушло б молоко…

Ариадна заходит — к столу садится. «Где б узнать, там передачи принимают или это тоже запрещено?» — «Бывает, — Евдокия сгорбилась, — примут». — «А повидаться?» — «А уж это на ихнее усмотрение. От всякого зависит, от поведения…» — «Так она ж, — Гликерия торопится, — послушная девочка. Хорошо себя ведет».

Дверь прикрыла.

«Я вот чего, — шепчет. — Больно старые мы. Как уводить станут, сердце и не выдержит. Нам-то хорошо… А ей здесь остаться. Вот если б, — на дверь оглянулась, — и ее — с собой…»

Ариадна глядит — глаза остановились: «Как это — с собой?»

«Свят, свят, свят, — Гликерия и сама напугалась. — Прости душу грешную, оборони Господь, не знаю, что и несу…» — «Это, — Евдокия к крану пошла, воду включила, — я уж прикидывала: лекарство какое… Вот бы и…»

Вода шумит, бьется. «В войну, — Гликерия шепчет, — начальник этот у Гитлера, как же его? Так жена всех потравила, лишь бы в руки ихние не попались — пятеро было или шестеро…»

«Да очнитесь! — Ариадна крикнула тоненько. — Зверям уподобляться?!»

«Ох, — Евдокия встала, закрыла воду. — И не знаешь, где люди, где звери. Будто в лесу живем. Грехи наши тяжкие… Мысли ползут — незнамо откуда…»

«Антонина получше сегодня… — Гликерия чашки собирает — уводит разговор. — Кашки съела, пару ложечек. — А голос-то дрожит. — До туалета сама дошла. Может, вкусненького ей купить — рыбки или сыру? Вчера вон шоколаду запросила. Хочу, мол…» — «Деньги-то, — Евдокия нахмурилась, — кончаются. Пенсию принесут — тогда уж…»

«Я вот… — Гликерия думает. — По больничному авансто дают? Может, сходить к ним?» — «На нас, — Ариадна прикидывает, — в любом случае не выпишут. Там все по документам». — «А чего… — Евдокия Гликерию поддерживает. — Жених-то за матерь меня принял. Вот и явлюсь, будто мать. Рублей хоть тридцать, хоть сорок». — «Далеко-о… — Ариадна сомневается, — да и найдешь ли?» — «Что ж я, — обиделась, — дура какая… Антонину расспрошу»…

Ужинать собрались, Соломон Захарыч как раз, прямо к столу. Гликерия обрадовалась, приглашает. «Да я, — дышит тяжело, — на минуточку». Стоит, шапку мнет.

В кухню провели.

«С опекой — безнадежное дело…»

Ариадна к Софьюшке оборачивается — зовет по-французски. «Мы, — говорит, — потом поужинаем. Нам не к спеху».

Соломон сел — сгорбился. «Ученик мой бывший с делами с этими связан. Без отца ничего не сделать. Так и сказал: безнадежно. Либо бабке родной, либо отчиму. Да и тут свои сложности: заявление, характеристика с места работы…»

«Ну что ж, — Евдокия в окно черное смотрит, — и на том спасибо. Закон ихний на то и писан, чтобы им сподручнее. Нас не спрашивали, когда законы свои писали»…

Встал. Пошел. Гликерия вслед глядит: совсем старый стал. И идет еле-еле. А раньше-то как бегал… С самого утра по этажам. То обход у него, то студенты обступят…

Софьюшка в прихожую выбежала — картинка в руке. «Покажи-ка, — Соломон Захарович просит, — что это ты рисуешь?» Не сробела — протягивает. «Вот молодец! — залюбовался. — Хорошо получается! Тебе учиться надо. Кружок, — объясняет, — есть. Художественный. Во Дворце пионеров. Внук мой ходил-ходил, да ничему не выучился. А, — рукой машет, — видно, способностей нет». — «Наша-то, — Гликерия подхватывает, — способная. Чуть минутка свободная — рисует. И где же, — спрашивает, — дворец этот пионерский?» — «На Фонтанке. У Аничкова моста. Отсюда далековато, конечно…» — «Ничего, — радуется, — втроем бы управились… По очереди…»

Евдокия как зыркнет. Сникла…

Ушел Соломон.

«Давайте, — Евдокия зовет, — собирайтесь с силами. Ты, Ариадна, ребенка покормишь, а я уложу. Антонину помыть еще. Сколько дней не мывши. Как бы до пролежней не долежалась. Спину — камфарным спиртом протрем, кровать ей перестелим: пусть уж на чистом…»

Гликерия говорит: «Тряпки прокипятить, а то уж кончились. Кровит больно — и не напасешься»…

* * *

Бабушка Евдокия одеяло подоткнула, рядышком села. Платок с головы сняла — пригладить волосы. — Ты, — говорит, — случись чего, дак имя свое помни. Не это — Сюзанна. Это для людей. А для Бога имя тебе — София. Она и заступница небесная. Дева белоснежная, Божья слава. Самая премудрая — мудрее и нет на свете. Бог ей шепнет, а она добрым людям пересказывает. Все передаст — до словечка. А те, кто не слушают, одно уныние в них да глупость. А Софья и не глядит на них: знай себе вокруг смотрит. Наглядится за день, а к вечеру сядет, краски с карандашами возьмет — все как есть нарисует. И леса зеленые, и моря синие, и города разноцветные. Одно слово, художница… Ты вот чего, — склонилась, на ухо шепчет. — Слушай-ка меня. Мало ли, увезут тебя… В жизни-то разное бывает. Случается, увозят детей. Запрут, и нас не допустить могут. Одной тебе придется. Вот и знай: куда б ни замкнули — я с тобой. Всякий день за оградой. Так и буду ходить, пока Господь жизни даст. Может, и не видно меня, а ты все одно помни — там, мол, моя бабушка. Взад-вперед ходит. Сядет, передохнет — и опять идет. Поняла?

Поняла, киваю. Это — когда спать буду. А потом проснусь.

V Евдокия

Зою ихнюю сразу признала: статная, самостоятельная. На проходную вышла — без нее не пустили.

В пропуск заглядывает: «Здравствуйте, Евдокия Тимофеевна. Давно хотела встретиться с вами, поговорить». — «О чем же, — удивляюсь, — со мной разговаривать, с неграмотной-то старухой? Вон хозяйство у вас огромное — поди, успевай!» — «Ну и что, — говорит, — неграмотная? В прежние времена грамоте не больно учили. Только мудрость не одними книжками дается». — «Уж это верно, — поддакиваю. — Жизнь-то по-своему научит…»

А сама думаю: и чего хвостом метет?

«Мне бы, — прошу, — деньги получить, аванс за Антонину… Пенсия у меня маленькая, а ребенку то одно, то другое». — «Да что ж, — рукой машет. — Сама бабушка — двое у меня». — «Надо ж, — изумляюсь притворно, — а сами из себя моложавые. По вас и не скажешь…»

«Вы за аванс не тревожьтесь. Бухгалтерия не выпишет, так из месткомовских оформлю. Проведем как материальную помощь. Тут одно только… Операции эти не больно приветствуют… Да я уж, — обещает, — потолкую с женщинами, объясню».

«Спасибо», — поклонилась.

А сама диву даюсь: чего на операции ополчились? Болезни, небось, не по своеволию.

«А как, — спрашивает, — Антонина себя чувствует? Долго у нее чего-то. Не было б осложнения…» — «Да по-всякому, — отвечаю, — чувствует. Когда ничего, а когда и хуже. Лежит в