Время женщин - Елена Семеновна Чижова

вас знали…» — «А что толку? — Дыхание перевел. — Да я ведь, в сущности, понимаю. И тогда понимал. А сам стою и думаю: это ж мои ученики… Неужели так никто и не встанет? Да не против, конечно, а хотя бы воздержался… Так и не встал ни один. Я ведь как думал: так и умру с этим… А теперь, — дышит тяжко, — знаю: помнят меня».

Евдокия глянула: «Чайку горячего попейте. — Блюдце ополоснула. — Першит у вас». — «И погода, — Ариадна торопится, — плохая, неустойчивая. Где ж это видано, чтобы в это время — снег?» — «Так черемуха, — Гликерия подсказывает, — черемуха расцветает. Каждый год похолодание…» Ариадна в окошко поглядела: «Конечно, похолодание… Но ведь не снег…»

«Да… — Евдокия к окошку обернулась, на снежинки любуется. — И шарфик у вас, гляжу, внатруску». — «А я, — Гликерия обрадовалась, — к осени новый тебе свяжу».

С собой справился: «До осени дожить еще надо… Да, вот еще что… Геннадий, конечно, обещал. Все, что в его возможностях, сделает. Только советует, подумать вам надо. Николай молодой, рано или поздно женится…» — «А мы, — Евдокия брови вскинула, — на что?» — «Вот, — палец поднял. — В этом все дело. Пока живы, девочка на улице не останется. А дальше?.. Поговорил я с Николаем. Человек он неплохой, но слабый. Раньше говорили: без внутреннего стержня. Что жена скажет, то и сделает… А детдомовским хоть комнаты выделяют. Плохонькие, но все-таки крыша над головой… Ей сколько? Ой-ой-ой! — Головой качает. — Нынешние дети — не мы. И в шестнадцать еще беспомощные… Я по внуку своему сужу. Двадцать шесть оболтусу, а случись что…»

«Ничего, — Евдокия глянула коротко, — у нас свой расчет… Бог даст, продержимся. Поживем».

«Ну, — встает. — Вам виднее. Так что звоните Геннадию Павловичу. Что возможно, все для вас сделает. Но главное… Николай вам не помощник. На себя рассчитывайте… Да-а, — головой качает, — запуга-али вы его… Он ведь как понял: беременная она. Какой, мол, говорит, ребенок? Ничего ж не было… Клялся…»

«Антонине, — Евдокия глаза опустила, — плохеет. Кушать совсем отказывается. Шоколад один сосет. Может, вредно ей?» — «Да нет. Пусть. Попить вот предлагайте почаще. Компот, что ли…» — «Так сварим, — Гликерия кивает. — Вон из сухофруктов. С прошлой осени остались». — «А боли начнутся, я договорюсь. Найдем медсестру. Только, — смутился, — платить ей придется. Не из поликлиники».

«Колоть-то, — Гликерия морщится, — опий?» — «Ну… В общем, наркотик». — «А много ли, — Евдокия насторожилась, — платить?» — «Не знаю… — руками развел. — Раньше пять рублей было, а теперь…» — «Может, — губами шевелит, — так бы осталось? По пятьдесят бы копеек?.. А из поликлиники если, тогда — бесплатно?»

«Из поликлиники бесплатно. Только лекарство могут не выписать. То есть выпишут, но не полный курс. А ей каждый день понадобится, а потом и по два раза». — «Господи, — Гликерия руками всплеснула, — неужели опия жалеют? Таким-то больным…»

Евдокия ее не слушает: «По рублю, значит?» В переднике порылась, вынула коробочку: «Вот. — Открыла. — Продать мы задумали. Серьги хорошие, старинные. Может, дочери вашей?..» Поглядел, руками развел. Откуда, мол, такие деньги.

«Так, — Евдокия не отступается, — хотя бы предло?жите кому. Нас-то, ежели что, обманут». Плечом пожал: «Попытаюсь…»

В руках повертел, спрятал в карман…

«А вас, — Гликерия приглашает, — Соломон Захарыч, на свадьбу — милости просим». — «Благодарю вас, — улыбнулся. — Если здоровье позволит… Да, — вспомнил, — как с датой определитесь, у Геннадия своя машина. Я ведь, — шапку надевает, — сказал ему, что вы мои родственники. Так что — породнились»…

— Соломон-то, — Евдокия рассуждает, — от умный мужик. Ишь, родственники мы…

— Так, — Гликерия губы поджала, — родство-то не только по крови.

— По крови, — Евдокия рассердилась, лицом темнеет, — только и есть — кровь… Не нами сказано: враги человека — домашние его.

— Это же совсем о другом говорится… — Ариадна ее поправляет. — Кто не оставит отца или матери и вслед мене не идет…

— Вот-вот! — палец воздела. — Мене, а не бесам…

Отвернулась, в окно глядит.

Чернота. Бесы одни вьются.

Небо низкое, серое. Хоть бы уж снег пошел…

— Ох, — вздохнула. — Страшно мне. Ведь прав Соломон. Глупость, видать, делаем. А Николай — это он теперь боится. А вселится, никому не простит, не забудет: ни нам, ни Софье… Да где ж она? — вспомнила.

— А она, — Ариадна сидит гордая, — книгу читает.

— Сама, что ли? Вот умудрил Господь… Иные жизнь проживут, а все через пень колоду. А эта, видали-ка — сама…

Гликерия на Ариадну поглядывает.

— Самостоятельная. А в шестнадцать-то, ох, какая станет… И не догонишь…

— Дава-айте, — Евдокия обессилила. — Выдумывайте. Тешьте себя…

— Раньше-то, — Гликерия вспоминает, — в деревнях, и рака этого вроде не было. Никто и не слыхивал про него. Туберкулезом мучались, водянкой, зубы еще болели…

— От зубов, — Ариадна укоряет, — никто не умирал.

— Не скажи! — оживилась. — Вот в деревне у нас было…

— Так рак, — Евдокия не слушает, — это ж разве болезнь? Я когда еще думала: вот облучат, например. Вроде все одинаковое, а один — раз! — и поправился, а другому только хуже. Что ж это за болезнь такая, если от человека все зависит? Не от лекарств.

— Ну как же — не болезнь? То печень поражает, то легкие… То вот — матку…

— А коли и болезнь, так сами аспиды ее и придумали. Мало им других смертей…

— Ничего, — Гликерия тесто затворяет. — Ежели что, найдем на него управу… А вдруг, — руки об тряпочку обтерла, — и правда — добрый человек… Вон Соломону-то понравился. Добрый, говорит, да слабый.

— Навидалась я их, — Евдокия сковородку на огонь ставит, — и добрых, и слабых… Вон у сына моего. Друг все ходил. За столом с нами сиживал. Тоже добрый был, а случилось — отрезало будто. Я-то не поняла сперва. Ох, решила, и его забрали, значит. Сам-то детдомовский. Кто ж ему, думаю, снесет передачу? Ну, собрала, понесла…

— Неужели приняли? — Гликерия удивляется.

— А ты не перебивай, дослушай сперва. Время проходит, встречаю его. Идет по улице… Я-то как обрадовалась… Здравствуй, зову, Володя. А он как увидал меня, шарахнулся, будто крыса…

— Ну, — Ариадна не соглашается, — видно, и был такой. Добрый-то — всегда добрый. У брата моего тоже друг был. Вместе в полку служили. Только брат офицером, а Сергей — вольноопределяющимся. Голод начался, часто к нам заходил. У отца совсем ноги отказали. И я одна с сыном. Так Сергей нам помогал: то селедки принесет, то полешко. А у самого ведь семья. Правда, детей не было, не успел жениться. А у отца рубли золотые оставались. «Возьмите, — просит, — Сергей Николаевич…» А он только усмехнется: «Оставьте это!» Исчез в двадцать первом. Видно, дознались…

— Вольноопределяющих-то, — Евдокия хмурится, — вроде