Время женщин - Елена Семеновна Чижова

взятку сунул. От бумажек пустых избавился. А мы-то… Всё. — На табуретку села. — Конец. Так. — Подняться старается. — Мешки давайте готовьте. Консервов каких взять, если чего осталось. С утра, небось, побежали. Может, хоть рыбных… Как их — эти-то — крабы…»

«Да нету, — Гликерия чуть не плачет, — никакой реформы. Вроде как будущее ихнее: рай… В телевизоре им показывают. Антонина, страдалица, и мечтает…»

«Чего!? — замерла. — Какой для них рай? Им-то известная дорога…» — «Да они ж, — Ариадна подхватывает, — и сами не верят». — «Как это? — Гликерия возражает. — В рай-то все верят. Вон на демонстрациях: тряпки свои, демоны, таскают. Я когда еще думала: заместо хоругвей».

«Так чего? — Евдокия хмурится. — Демоны, они и есть демоны. Значит — бесы. И хоругви у них бесовские». — «Так бесы-то, — торжествует, — тоже помнят про рай».

«Тьфу! — Евдокия на место села. — Кондратий с тобой хватит. Нам-то чего за дело — про ихний рай?.. Или нет, — прикидывает, — или сходить все-таки? Дойти-то недолго». — «Так семь часов, — Гликерия говорит. — Только что пропикало. Закрыли магазины. Разве наверх, к Карповне подняться?..» Евдокия как зыркнет: «Совсем с ума сошла! Скажут, слухи им распускаем…» — «Так я, — говорит, — вроде как сахарок кончился. Кружечку пустую возьму…»

Евдокия подумала. «Ладно, — решает. — Только ты иди, Ариадна. Эта-то опять чего ляпнет».

«Вот, — возвращается, полную кружку предъявляет. — Надежда Карповна отсыпала». — «Слава тебе, Господи! — Евдокия крестится. — А мы уж ждем-пождем. За смертью тебя посылать. Ладно, девятый час скоро. Ужинать пора».

Картошку слила.

«Не будет, — говорит, — для них раю. Пусть и не мечтают. А ты, — к Гликерии обращается, — на будущее тебе. Сперва разузнай как следует, а потом уж людей пугай». — «Так я, — оправдывается, — и сама не поняла. Машины у них еще, белье будто бы стирать. Говорят, в кухне поставят. Не знаю, как и втащат». — «Нам-то чего? — Евдокия картошку разминает. Маслицем постным полила. — Это у начальства. У них квартиры большие. Приспособятся».

«Ты, — Гликерия глаза опустила, — ежели заведет про этот рай, согласись уж с нею. Пусть напоследок порадуется. Господь-то правду видит — простит…» — «Дак поучи меня… — Евдокия тарелку отставила. — Что я, зверь какой?.. Понимаю»…

* * *

Бабушка Гликерия одеяло подоткнула — села.

— Ох, жизнь-то какая жестокая… Радуйся, пока мала. Вырастешь, кто ж его знает… Как соберется-сложится?.. Ладно. — Глазки вытерла. — Всего уж на этом свете было. Это злыдни живут — не знают. А другие всё-ё понимают. Только молчат…

Платок на голове пригладила. Стала косички расплетать.

— Беспамятные мы с тобой. С утра совсем позабыли. А тыто? Могла бы и напомнить. Принесла гребешок: расчеши, мол, бабушка. Теперь-то все спуталось… Ну ничего. Разберу по прядочке. А ты терпи да слушай…

Как расплачется душа, как растужится. Перед Спасовым стоит перед образом. Как же трудно ей, душе, с белым телом расставаться — в даль небесную уходить, да за три горы. А за первой-то горой там смола кипит — смола черная да липучая. Али хочешь ты, душа, во смоле сидеть? Она плачется, отбивается.

Как услышал Господь, сам расплакался. Посылает навстречу двоих ангелов. Вот идут они дорогой небесною — повстречали ее, взяли под руки. Что ж ты, спрашивают, душа, мимо раю прошла? Мимо раю прошла — не заглядывала…

Опечалилась она, клонит голову. Обращает речь к божьим ангелам. Я б и рада к вам в кипарисный рай. Да грехи мои нераскаянные. Чем я, грешная, оправдаюся? Окаянная, чем порадуюсь?

Отвечают ей божьи ангелы. Ты не плачь, душа, оботри слезу. Кабы нам судьба на земле прожить, уж и мы б, небось, грех изведали…

* * *

…Ручеек мелкий. Бежит, играется, только вода больно мутная. По мосточкам сошла: ничего, думаю, напьюсь. Только нагнулась, глядь, глазам своим не верю. Дно-то колечками усыпано. Изумилась, зачерпнула горсть. Сейчас, радуюсь, выберу драгоценное, золотое… Ладонь раскрыла, а они как порскнут. Прыгают, прыгают — будто лягушки. В детстве-то, помню, сунешься под корягу, а там гнездо. Нашаришь, полной горстью ухватишь, а они порскают, порскают… Что же это за сторона такая, если кольца у них — взамен лягушек?..

Голову подняла: гора высокая. А на горе башня. До самого неба дотянулась. И радио, слышу, играет — громко, по всей земле.

Так это ж Москва, догадываюсь… И радостно мне стало. В Москве-то доктор живет. Сюзанночку от немоты излечит. Только найти его надо — поспрашивать людей. Мосточки сухие, гладкие. Иду, по сторонам оглядываюсь. Вижу, женщина приятная. На Зою Ивановну похожая.

Пошла к ней.

Так и так, советуюсь. Вот она меня выслушала и говорит: а где же ваш ребеночек? Так дома, отвечаю, осталась. Она ведь в садик не ходит, все с бабушками сидит. Это я, говорю, поехала — выходить замуж. А женщина эта обрадовалась. Что ж вы, говорит, сразу не признались? Растерялась я, отвечаю. И жених мой запаздывает — видно, заблудился. Тут она засмеялась: не может быть! Одна к нам дорога: не собьешься. Вон, указывает, ворота. Через них и въезжают.

Пригляделась: и вправду ворота, только стеклянные какие-то и без створок. А зачем нам, спрашивает, створки? Ворота наши особые. Сами собой отворяются. Для тех, которые верят.

Гляжу: машина въезжает. Зыбится, зыбится. Проехала, снова застыло. И машина тоже особая — без колес. Так это, объясняет мне, стиральная. Раньше-то обмывали покойников, а теперь в машинах стирают…

А как же, спрашиваю, болезнь злокачественная? Так выстирали ее, утешает. Нет у нас больше болезней.

Эх, догадалась, Сюзанночку бы с собою… А передничек ей собрать не позволила, из маковых лоскутков. Дура я, дура. Смерти напугалась. А смерть-то веселее жизни…

Слышу, гул подземный. Гора ходуном ходит. Вскрикнула. Глаза открыла. Гликерия надо мной.

«Вставай, — будит, — пора. Скоро машина приедет. Чего наденешь-то? Юбку подавать?»

«Нет, — говорю, — платье маковое. Его и подавайте…»

В кухню выходит — объявляет: «Утюг ставьте. Новое платье приказала — не поедет в юбке»…

Только глаза закрыла, снова Гликерия зовет. «Вставай, — торопит, — подымайся. Чулки вот твои и трико».

Натянула кое-как — за платье взялась. Пуговицы расстегиваю, а пальцы чужие. Еле-еле сладила — напялила через голову. Гликерия поглядела — всхлипнула. «Пойду, — глаза отводит, — туфли твои погляжу. Тряпочкой протереть»…

— Не могу, — жалуется. — Совсем исхудала она. Как смерть бледная — краше в гроб кладут. Будто мертвую ее обряжаю. Ты уж сходи, Ариадна.

Ариадна заходит — гребешок принесла. «Давай, — говорит, — Тонечка, волосы тебе причешем». Сама голову клонит — не глядит. По волосам провела — больно. Кожа на голове изболевшая. «Вы уж, — прошу, — разберите по прядочкам». — «Так, — слеза у