Время женщин - Елена Семеновна Чижова

— А он, — объясняет, — офицером стал к тому времени. Экзамен успел сдать на прапорщика…

Евдокия в комнату зашла. «Кто там? — спрашиваю. — Вроде в дверь звонили…» — «Да, соседка, Надежда Карповна. Гликерию на лестнице встретила. Гликерия у нас прямо радио… Все раззвонит. Вареньица тебе принесла. Пусть, говорит, Антонина покушает. Райские яблочки. Ей родственники послали, из Краснодара…» — «А где это?» — «Так на юге, должно… Я городов-то не больно знаю. Вон. — Блюдечко держит. — Попробуй. Мы уж съели по одному».

Яблочки меленькие, сморщенные… За хвостик взяла — пожевала. Совсем вкуса не чувствую. Видно, когда свежие — вкусно…

VII Ариадна

Соломон газетку развернул. Бумажки отсчитывает. Евдокия глаз не сводит. «Ох, — жалуется, — сбилась я. Совсем глаза плохи. Больно много чего-то получается. Ты уж сам считай».

Собрал — подбил по краям. «Вот, восемьсот ровно».

Евдокия руку протянула. Замерла. «Сколько-сколько?..» — переспрашивает.

«Да я и сам не ожидал. Это все Геннадий. Пациентка у него оперировалась. И случай, в общем-то, несложный. А муж ее антикваром оказался. Вот и оценил…»

«Дай Бог здоровья, — Гликерия крестится. — Надо же, честный человек…» — «Кто? Геннадий?» — «Да нет, — напугалась, — этот-то, муж… Другой и обмануть мог». — «Нас, — усмехается, — редко обманывают. Врачей».

Евдокия приняла — Ариадне сует. «Поди, — шепчет, — спрячь». А сама суетится, на Соломона поглядывает. «Чаек пейте, — угощает. — Вон с райскими яблочками». Ариадна сидит, не уходит — прилипла к стулу. Евдокия уж и так на нее глянет, и этак…

Чаю напились, Гликерия провожать отправилась.

Ариадна вслед поглядела: «Что-то много очень…»

— Ох, много, — Евдокия вторит. — Теперь-то на все хватит — и на уколы, и незнамо на что… Повезло нам. А я-то, — сощурилась, — ведь сразу, грешным делом, сообразила, да не стала уж при Соломоне. Муж этот, думаю, как рассудил? Доктор сережки показывает…

Гликерия возвратилась, прислушивается к разговору.

— А антиквар-то и рад. Богатый, а так вроде и не сунешь… А тут сам будто бы намекает. Ты только, — Гликерии пальцем пригрозила, — Соломону-то — ни-ни!

— Что ж я, глупая совсем! — та обижается. — Ни словечка не скажу.

Ариадна сидит.

— Стыдно. Как будто чужое берем.

— Тьфу! — не сдержалась. — Эта — не глупая, так другая дура нашлась. Жить-то на что собираешься? А то давай, неси обратно. Нам-то чего — богатые… Вон, — в стенку указывает, — хоть телевизор продадим. Мне-то он без надобности. Это ты у нас — любительница. Сидишь прилипши.

Ариадна всхлипнула — прочь пошла.

Гликерия вслед глядит — страдает.

— Что ж ты, Евдокия Тимофевна… Или сердца у тебя нету? Она ж о своих надеется — увидеть хоть одним глазком.

Молчит, насупилась.

— А! — машет. — Делайте как знаете. Все продавайте. Вон на толкучку несите. Хоть за три рубля…

Гликерия за Ариадной пошла — к изголовью садится.

— Не плачь, — утешает. — Деньжищи его не трудом нажитые. Откуда — трудом? В блокаду, небось, промышлял. А нам их Бог послал — на бедность.

— А я, — голову с подушки подняла, — не желаю таких денег. А Бог послал, так и от Него не приму.

— Господи, — крестится. — Гордость-то смири. Нам она не по чину…

— А уж это, — говорит, — мое дело. С отцом на том свете встречусь… Что ему отвечу? В блокаду, мол, нажито, на чужой крови…

— Ох, — Гликерия сдается. — Вы умные, сами думайте. Я-то чего…

Евдокия заходит. «Лекарствами больно пахнет. Проветрить, что ли… А может, компотику налить?» — «Не хочу. — К стене отвернулась. — Ничего не хочу». — «А молочка, сырку, может? Сырку-то хорошо — мягонький. Нельзя так, Антонина. Где ж это видано — на одном шоколаде…» — «Телевизор, — шепчет, — включите». — «Господи! — Руками всплеснула. — Цельный день в него смотришь… А это откуда?» — «Сюзанночка принесла».

Квартирка склеенная, у самой кровати стоит.

«Сама, что ли?» — «Сама… И снежинок своих нарезала — вон разложила повсюду…» — «Да… — Евдокия по комнате оглядывается. — Красиво стало. Будто зима…»

«Вы, — просит, — мало ли, так про долг про мой не забудьте. Двести пятьдесят рублей осталось. Сто-то ему отдала». — «Так, — опешила, — муж ведь он будет…»

«Нет. — Глазом больным сверкнула. — До последней копейки отдайте. А телевизор Сюзанночке останется. Она пускай владеет»…

Евдокия к Ариадне пошла — дверь притворила. «Чего скажу-то…»

Та послушала. «Что ж… — кивает. — Значит, такова ее воля». — «Так копейки ж сущие останутся. Отдадим, а как дальше жить?» — «А может, — задумалась, — он и сам постесняется. Не возьмет…» — «Он-то?!» — Евдокия с места встала. Ушла.

* * *

Бабушка Гликерия в комнату заглядывает:

— Ну как ты, Тоня? Не холодно тебе? А мы подтопить решились. Плиту разожгем в кухне. Дверь оставим — и у тебя чуток согреется. Ты уж, — ко мне оборачивается, — собирай свои снежинки, а то тепло станет, растают у тебя.

Мама рукой ее поманила.

— Присядьте, — просит. — Ох, и тошно мне, Гликерия Егоровна. Помирать, а вроде и не жила.

— Так живи, — вздыхает. — Дочь у тебя.

— Глаза закрою — чаны, чаны… Болванки эти… Люди помирают, другое, небось, мечтается… Раньше я тоже мечтала: замуж пойду, муж колечко подарит. Сроду колечка не было золотого.

— Вдруг и подарит еще.

— Да уж нет, — усмехнулась. — Разве на том свете… Я вот, — шепчет, — в телевизор гляжу: хорошо там… Все у них ладно, подоброму. Не то что у нас.

— У кого это — у них?

— Не знаю. — Глаза отвела.

Бабушка Гликерия зовет:

— Поди посиди у печки. Пусть мама поспит тихонечко. Отдохнет.

«Страшно мне, Гликерия Егоровна… Навсегда ведь. А потом и думаю, а вдруг засну только? А потом и проснусь… С Григорием, — шепчет, — свидимся. Этот, — шепчет, — в квартирке, на него больно похож… Лежу, а сама представляю: стол у нас в комнате. С работы пришли, обедать садимся. Борщ, мясо с гречневой кашей… Да так увижу ясно, прямо запах мне будто слышится. А нанюхаюсь — и тошнит. Видно, душа не принимает — человеческую еду…»

«А ты, — утешить старается, — не думай об этом. Господь сам все устроит — распорядится. На том свете тихо, мирно. В месте злачнем… Со всеми, с кем расставалась, свидишься. Какие твои грехи… Это пусть они содрогаются, которым дорога в пекло».

«Я вот, Гликерия Егоровна, в коммунизме мечтала б пожить. Взглянуть хоть одним глазком… Счастливые, кто доживет». — «И-и! — Рукой машет. — Когда ж это будет?.. До войны еще обещались…» — «До войны-то так, прикидывали… А теперь точно определились: через двадцать лет. Все, говорят, по-другому будет. Стирать, и то ведь машинами…» — «Да ну! — Изумляется. — На улице, что