Время женщин - Елена Семеновна Чижова

В прихожую вышли. Евдокия в спину меня подталкивает. Гляжу, мужчина молодой, приятный. «Не беспокойтесь, — говорит. — Мы с Антониной Дмитриевной сами справимся».

По лестнице идем — поддерживает. Добрый, думаю, обходительный. До машины довел. «Куда, — спрашивает, — сядете? Может, лучше на заднее сиденье?»

Мотор шумит, шумит… Тепло мне, празднично. Снова женщина давешняя. Идет навстречу. Что, спрашивает, дождались жениха?

Тут я и спохватилась: а вдруг живой он еще? Я ведь не знаю в точности и на суде не была. А она смеется: да вон он, с той стороны спускается. За вами идет…

Сердце-то как стукнет: он, Григорий. Идет, за перильца держится. Глаза черные, веселые. Совсем как живой.

Приблизился. Я, говорит, подарок тебе принес. Ладонь раскрыл, а там тряпочка. Вот он ее разворачивает, а в ней палец мой отрезанный, а на нем золотое кольцо…

«Задремали, Антонина Дмитриевна?» Глаза открыла — мужчина ко мне обернулся: «Приехали уже. Выходим».

Из машины выбралась — Николай навстречу. Под руку меня взял. Иду, а сама думаю: неправда это. Свадьба-то моя в другой стороне…

Мужчина сбоку подходит: «Мало ли, голова закружится, так вы мне знак какой-нибудь подайте. У меня с собой лекарство».

В книжке расписалась. Шатнуло меня. Не помню, как и в машине оказалась. Ну все, думаю. Слава тебе, Господи… Сейчас и башня покажется… Там моя жизнь начнется, там и муж мой…

VIII Соломон

Евдокия открывает. «Батюшки, — напугалась, — совсем белая. Уложить бы ее».

Глаза темные, впавшие. Будто грифелем нарисованные. Геннадий Павлович под руку держит. «Пришел Соломон Захарович?» Здесь, кивают, пришел.

Уложили, из комнаты выходит. «Схожу, — говорит, — поздороваюсь и побегу на работу». — «Так, — Гликерия приглашает, — может, покушаете с нами? Стол-то накрыли». — «Спасибо, — отказывается. — У меня дежурство в больнице. И так, боюсь, опоздал. А вы, — на дверь указывает, — не беспокойтесь. Это укол так действует. Поспит — отойдет».

Николай тут же стоит, с ноги на ногу переминается. Ариадна к нему. Манит рукой. «Пойдемте, — просит, — Николай Никифорович. Дело к вам есть». Евдокия глянула — спохватилась: за Геннадием Павловичем пошла.

Софьюшка в прихожую выглянула. Гликерия рукой машет: скройся, мол. Не до тебя.

Холодно мне, холодно. И голова будто стеклянная. Где ж это я, думаю?.. Снежинки кругом изрезанные. Вспомнила… Свадьба у меня.

Евдокия к Гликерии склонилась.

— Ну все, — говорит. — Отказался он. Я нарочно пошла, завела при Соломоне. Он же учитель ему: при нем, небось, стыдно. Много, мол, вроде денег получается, за эти сережки. Антиквар-то другое имел в виду: вас отблагодарить.

Гликерия на дверь косится.

— А он?

— Покраснел. Отказывается. Быть этого, говорит, не может. Так ни копейки и не взял.

— Ну, и слава богу, — Гликерия радуется. — Не может, так не может. Вот и скажем Ариадне. Душа-то ее и успокоится. Переживала больно.

Ариадна возвращается. Поговорила с Николаем.

— Ну? — к ней приступают. — Отказался?

— Взял, — стыдится. — Все, до копеечки. Пересчитал даже.

— И что, — Евдокия усмехается, — сошлось у него? Ладно, — итог подводит. — После об этом. Теперь свадьба у нас.

По рюмкам разлили. Жених с невестой будто рядышком сидят. Софье тоже поставили — водички с вареньем.

Ариадна на Соломона поглядела: «Бужу, бужу ее — отказывается. Вы уж, говорит, без меня». — «Так что, — Евдокия рюмку подымает, — поздравляем вас, Николай Никифорович, с законным браком». А он водки выпил — отставил.

Гликерия к Евдокии склонилась. «Прибор бы убрать пустой. Нехорошо как-то», — шепчет.

Жених себе налил. Снова выпил. Другие пригубили.

«Вы, — Евдокия винегрет подвигает, — закусывайте, Николай Никифорыч. Вот селедочка еще». На вилку подцепил — усмехается: «Да не опасайтесь, Евдокия Тимофевна. Чего обещал, все выполню. Не откажусь». — «Господь с вами, — Гликерия закраснелась, — разве ж мы…» — «Я, — сам на Евдокию глядит, — человек честный. И слову своему хозяин. Ну, — к Соломону повернулся, — где на ребенка бумаги? А то давайте, несите — все враз подпишу».

«Полно вам, — Евдокия урезонивает. — Свадьба сегодня. Угощайтесь». — «Сва-адьба. — Жених-то пальцами вертит. — Может, и свадьба… А блинков часом не напекли?» — «Да какие ж блинки, — Гликерия торопится, — картошечка. В подушках у нас завернутая, чтобы не остыла. Принести, может?» — «Так теперь-то, — третью рюмку выцедил, — чего уж… Несите».

Евдокия на Соломона глянула: «Там рецептик у нас, Соломон Захарович. Вы уж взгляните, а то самим не разобрать». А сама глазом ведет: выйдем, мол…

В коридор вдвоем вышли. «Ну, — Евдокия спрашивает, — когда бумаги?» — «Геннадий Павлович хлопочет. Обещали недели через две». Евдокия на дверь оглядывается: «Скорей бы… Вон чего делается. Фордыбачит. Не ровен час, выкинет фортель…» — «Ну выпил человек лишнего. Тоже переживает… Надо бы, — глаз прищурил, — с переездом его поторопить».

Евдокия стоит, кивает: «Поторопим, теперь уж поторопим. Комнату ему освободили. Пусть живет…»

«Ну, — Николай повеселел, оглядывает, — за невесту с женихом выпили. За вас теперь полагается… Пусть ваша жизнь будет богатая да счастливая. Вот, значит, за это».

К Соломону потянулся — чокнуться. «Музыку бы хоть какую, — оглядывается. — Жалко, музыки нету. С ней бы повеселее. Я, — глаз кулаком трет, — разве думал, что жизнь-то обернется… Вы ведь как, небось? За комнату, мол, согласился… А нету этого. Чего она мне, комната?.. Так, по человечеству пожалел». — «Да кто ж вас винит…» — Гликерия сокрушается. «А может, — не слушает, — и за комнату… Разве разберешь…»

Соломон Захарович подымается: «Пожалуй, пойду я потихоньку». — «Ишь, — Николай пальцем ему грозит, на стол налегает, — вот ты ведь не уважа-аешь меня… Про себя-то как думаешь: скрутили, мол, дурака, загнали в угол. А я — не-ет. Я ведь сам все решил. Самостоятельно. Потому что по правде это. По человеческому закону. И никто мне тут не указ…» — «Перестаньте, — Соломон морщится. — Никто вас ни в чем не обвиняет». — «Ишь ты! — еще пуще страдает. — А за что ж меня обвинять? Разве я какой обвиняемый? Нету моей вины…»

Гликерия с места поднялась. «Кому, — оглядывается, — картошечки? Остынет».

«Вот ты, — Николай ее не слышит, — жизнь вроде прожил. И умный мужик, еврей… Да, — рукой машет, — не обижайся. Я ж не в обиду про это — так, уважительно. Но, — палец поднял, — за правду. Вон предки твои Христа, Бога нашего, распяли. А Бог — ничего. Простил…» — «Неужели? — Соломон усмехается. — Откуда ж у вас такие сведения?» — «А как же? — Брови морщит. — Ум вам оставил — оставил. Хитрость еще. — Пальцы загибает. — И вместе, друг за дружку держитесь. У одного беда