Время женщин - Елена Семеновна Чижова

«Нет, зачем же на улице? У себя поставят — по домам». — «Батюшки! Неужто в дом втащат? И куда ж ее?» — «Ну, — на квартирку склеенную поглядела, — может, на кухне». — «А варить где? Или, — улыбается, — скатерть-самобранка задумана? Как в сказке». — «А зачем им? — Сама серьезная, не улыбнется. — Варят-то картошку, ну суп еще… А они конфет возьмут шоколадных. Все у них будет — и не надо варить».

«Для всех, что ли?» — удивляется. «Да, — кивает, — для всех».

«Что же у них за пенсии такие, чтобы всякий день — шоколад?» — «Так не будет пенсий». — «Совсем, что ли? — напугалась. — Как раньше, в колхозах? Ох! — Крестится. — Неужто опять вознамерились? Не дай Господь дожить…»

«Совсем денег не будет. Вовсе их отменят». — «Как же это? А продукты? По карточкам, что ли? А мануфактуру?» — «Всё, обещали, свободно давать будут. Кто сколько хочет… У них, — в угол глядит, — все по-иному планируется. Я вот, — шепчет, — и думаю: заранее в телевизоре показывают. Деньги хоть и есть пока, а люди совсем другие. Я уж гляжу — не налюбуюсь: не такие, как мы. Добрые, праздничные. На производство придут — все у них хорошо. И дома по-людски…»

«Все, что ли, добрые? — Гликерия к телевизору оборачивается. — А злых куда же?» — «Так не будет их, совсем не будет». — «Совсем-то, небось, только в раю…» — «Вот, — кивает. — Я и думаю: такой он и есть — рай. Как там, в телевизоре. Раньше-то не верила. А теперь, думаю, есть. Вот бы попасть туда, мечтаю…» — «Так, — Гликерия глаза вытирает, — чего ж, попадешь…Поверь моему слову… Кому ж, как не тебе. Так и будет — как в телевизоре. Небось, не просто показывают — знают»…

Ариадна газетку смяла. Без газеты не разгорится. Сама в три погибели согнулась, спичку сует. Газетка корчится, корчится — вспыхнула. Занялось…

Евдокия кочергу взяла — огонь шевелит. Из плиты пар, поленья потрескивают.

— Ох, — раскраснелась, — как же я люблю у печки… Молодая, бывало, сяду. Гляжу в этот пламень…

— И я, — Ариадна радуется. — люблю. Отец меня ругал. «Чего, — говорит, — в огонь уставилась? Бесов тешишь».

— Да ну! — Евдокия рукой машет. — Бесы-то, неужто по печкам?..

Софья сидит, прислушивается.

— А я, — Ариадна оглянулась, — один раз видела. Вот как тебя сейчас.

— Чего это? — изумляется.

— А вот представь себе, было. Из гимназии прихожу, а у брата гости. Он в университете тогда учился. К себе к комнату прошла, а стенка тонкая… Его комната с моей рядом. Слышу: смеются!.. А тут дворник наш, Архип. Печи у нас топил. Дрова подкладывает — тоже прислушивается. «Ишь, смеются баричи… Смешно им…» Ушел. Дверцу распахнула — греюсь…

Смотрю, язычок огненный. Хрустнуло, как будто уголек выскочил. Он. Сам маленький, юркий. Ручки сморщенные — ладошки себе потирает… И страшно мне вроде, и любопытство берет. У ног моих крутится. Сам смеется, головку назад откидывает…

— Ну? — Евдокия торопит. — А потом-то?

— Потом? — очнулась будто. — Ничего. Исчез.

— Привиделось, может? Так Богородицу б почитала.

— А мы в те времена не веровали. Я стихи любила, а брат философией увлекался. Книги всё носил — прятал от отца. На германскую уходил — и то в сумку сунул. «Мало ли, — говорит, — затишье выдастся — почитаю…»

— Призвали, что ли? — Кочергу к стенке приставила.

— Нет. Добровольцем ушел. Георгия заслужил солдатского. Отец им гордился. В отпуск приехал — рассказывает: «Живу не в казарме, но все равно любят меня солдаты. И я к ним — с душой».

Евдокия усмехается:

— А отец?

— Мы обедали как раз. Отец салфетку кинул. «Дурак! — кричит. — Заучились в своих университетах. Нашли себе забаву — мужика! Мужик твой и себя за копейку продаст, а уж тебя — ни за понюшку!

— Ну? — Евдокия слушает. — А брат?

— Спорит: «Вы не правы, папаша. Мужик в Бога верует. А нравственность у него детская, природная — с ним добром надо». А отец поглядел и отвечает: «Я в университеты не хаживал и книжек ваших не читывал. Только сам из мужиков. Родитель мой в крепости состоял — я ж его и выкупил. И тебя, дурака, выкупил — в пятом-то году».

— Чего это? — удивляется.

— На демонстрацию он вышел. Со студентами. Отец в участок ходил — говорил с приставом.

— Откупился, что ли? Да-а, — мечтает, — хорошие были времена…

— Чай пить сели, а отец снова: «Знаю я твоих мужиков. Повидал на своем веку, и вот чего скажу: жиды-то хоть за деньги Бога продали, а наш мужик, если доведется, так — за шиш. Из куража одного или по пьяни. И хвастаться еще будет, как ловко-то… А все потому, что не верует, а боится. И страх свой за веру принимает. Вот и бьются страх с куражом. Кто кого одолеет, то и будет. Пока что, — говорит, — держит страх. А страх уйдет — все и рухнет. Да как еще посыпется: только успевай!»

А брат ему: «Страх, папаша, унижает человека. А мужик — тоже человек. Это, — говорит, — закон логики…» Отец блюдце отставил. «Эх, — вздыхает, — плохо же вам придется. У мужика одна правда: отцы-деды делали, и мы будем делать. А деды-то, может, разбойники с большой дороги… Души губили невинные… Вот, — палец воздел, — в Писании-то сказано: отрицают слово Божие ради преданий старцев. Это, — говорит, — про них».

— Ну, — Евдокия слушает, — а брат-то?

Ариадна кочергу взяла. В печке шевелит. Пламя веселое, высокое. Жар сухой. Слезы сами высыхают.

— Расправились с ним. В семнадцатом. Волнение было в казармах. Офицеры у себя отсиживались — боялись выйти. А он: «Пойду, — говорит, — побеседую с солдатиками. Я для них не чужой». На бочку влез. «Братцы! Братцы!» — кричит. А они его за ноги… Нам ведь не сразу сообщили, потом. Отец как узнал, всю ночь не присел, так по комнате и ходил. «Говорил ему, говорил дураку», — бормочет. А наутро слег: ноги отказали. «Не чую, — говорит, — ног»…

Гликерия в кухню вышла. «Антонина-то чего говорит: деньги вроде отменят. Уже вот-вот».

Евдокия от печки оборачивается: «Как отменят?! Опять, что ли, реформа?.. Когда ж объявили? В магазин-то вчера ходила… Крупу уж всю бы смели…» — «Нет, — объясняет. — Это им на заводе рассказывали…» — «На каком еще, — за сердце взялась, — заводе? На завод-то не ходит. Третий месяц как не встает…»

«Боже мой, — Ариадна побледнела, — наши деньги… Столько не обменяют. Снова один к десяти…»

«Так, — Гликерия сказать им пытается, — это же…»

«Вон оно что! — Евдокия кочергу кинула. — Антиквар-то не