Время женщин - Елена Семеновна Чижова

«Ей-то, — Гликерия вперед страдает, — как скажем? Или уж молчать?..» — «Обычно, — задумался, — скрывают. Но ваш случай — особый. Может, вспомнит, как отца найти или родных… Мало ли, в деревне кто-нибудь остался. Братья или сестры… Поговорите, — советует, — узнайте деликатно».

Телефон на бумажке оставил — ушел. Гликерия до дверей проводила. «Ишь, — бумажку разворачивает, шепчет, — мало что отдельная, так еще с телефоном…»

Евдокия сидит — за голову обеими руками взялась. «Нет. Пока молчать будем — нечего прежде времени в землю вгонять. Тебя-то в особенности касается. Ты у нас мастерица болтать — что к носу придет. День наступит — скажем. Или сама догадается, когда боли начнутся». — «Да я, — Гликерия страдает, — разве ж…»

«А нам, — Евдокия не слушает, — за дело пора браться. Ты, Ариадна, в контору сходишь. Меня-то на дух они не терпят. Сколько с ними собачилась… А ты у нас образованная, культурная. Вот и пригодится. Поговори с ними по-хорошему. На всех не дадут — пусть на тебя хоть выпишут. Не крестная, а тоже — в ответе». — «Господи, — Ариадна растерялась, — им-то что до это?.. Ты думаешь, надо сказать?»

«Им, — Евдокия учит, — не надо. Не для них говорю — для тебя. Со справкой и вправду сподручнее. Вдруг и в комиссии не звери: прислушаются. Только лишнего, — остерегает, — не ляпни. А то находит на тебя. Как ляпнешь глупость… Иной раз думаю, блаженная… А с Антониной я сама уж поговорю. Про отца разузнать попытаюсь, про этого кобелину. Мало ли, след его объявится. Захарыча-то нашли…»

«Тоже через адресный?..» — Гликерия снова надеется. Евдокия задумалась — покачала головой.

Сходила. Назад возвращается. «Ну?» — Евдокия приступает.

«Ох, не могу, — стонет. У самой губы трясутся. — Что за люди, что за люди…» — «Это, — окорачивает, — ты брось. Охи да ахи свои. Не в гимназиях. Ты дело говори».

Водички попила.

«Прихожу, а там очередь. К начальнице все сидят. Я тоже заняла. Захожу, а она на меня и не смотрит. Как сквозь стену. “Справки, — говорит, — не ко мне”. Дело у нас, объясняю, особенное, деликатное. Сюзанну Беспалову мы растили — бумагу бы об этом получить. “А это, — прищурилась, — зачем? Растили и растили — небось, не за так. Вон мать-то ее который год на вас батрачит — живете, как баре. Я уж, — говорит, — давно к вам присматриваюсь, и сигналы к нам идут. Развели, понимаешь, эксплуатацию. Прямо царский режим. А теперь вон чего — справку им…”»

«А ты?» — Гликерия замирает.

«А что я? Про болезнь-то не скажешь. А она: “Во-он оно! Прописать, небось, задумали, комнату ей оставить. Не выйдет по-вашему. Ни со справкой, ни без справки. Комнаты у нас государственные. Распределяют их по закону. — В книгу конторскую полезла. — У Беспаловых на двоих девять пятьдесят. А ваша, — тычет, — все девятнадцать. И обмен надумаете, тоже не пропишут. По причине ухудшения условий”. Но у них-то, возражаю, улучшатся».

«Вот-вот, — Евдокия кивает, — этого и боятся. Ну а ты?»

«Нам, говорю, недолго осталось. “Вот, — отвечает, — и помирайте на здоровье. А Беспаловы пусть в очередь становятся. Если их еще поставят. Очередь, к вашему сведению, по четыре с половиной метра. А у них по четыре семьдесят пять — выходит, излишки”. К двери пошла, а она мне в спину: “Ушлые какие! Одной ногой в могиле, а все ловчат”».

«А ты?» — «Ну что я… — мучается. — Молчу».

«А и зря… — Евдокия глазом сверкнула. — Вот и сказала бы. Спасибо, мол, дескать, за заботу. Хорошо-о живут Беспаловы. И правда излишки. На том-то свете по два метра выделено, а у вас не в пример — аж по четыре с половиной… Так, — итог подводит. — Значит, барыни. Ну, графиня, — к Гликерии обращается, — гулять собирайся. Молока по дороге ку?пите и пшенички. Кашу сварю на вечер. Антонина проснется — может, тоже поест».

До Никольского дошли — бабушка Гликерия заглядывает:

— Подсохло вроде все. Вон дорожки какие чистенькие. Пойдем, голубка моя, походим. Газоны-то, поди, грязные, а травка уж свежая — то-оненькая… Стелется, будто дымок по земле…

— Ты, — учит, — по грязи не шлепай. Шаг сделаешь — вмиг вступишь. Под снегом-то все спряталось: и какашки собачьи, и гнилье. Вот они и думают, будто грязь в землю ушла. А земля тугая, мерзлая — ихней грязи не принимает. Тебе, — вокруг себя оглядывается, — всего запомнить надо, пока время у нас есть. Дом наш — вон где. А тут собор. Сколько лет ходили, должна уж помнить. Если что, колокольня высокая. Ее отовсюду видно. По ней и равняйся. А из-за канала выйдешь — там другое: через мостик надо идти, мимо львов. Львы-то каменные — что им сделается? А людей, — пальцем грозит, — не спрашивай. Мало ли… Запутают, заведут. Я, — утешает, — буковки твои вышью. Так что на себя надейся — по памяти ступай.

Оглянулась: где ж она их вышьет? На домах, что ли? На домах рисовать можно, а еще лучше — на дорожках. Прутик взяла: буквы большие, кособокие — криво стоят.

Бабушка Гликерия поглядела. Правильно, кивает, умница. Пиши, запоминай…

А сама слезки вытерла и говорит:

— Завтра гулять пойдем — в другую сторону обернемся. С Офицерской надо приноровиться. Эти-то чего подумают: дескать, маленькая еще, неграмотная. Пусть идет, все равно не помнит. А ты, знай, молчи. «Правда, — кивни. — Это я так, мол, гуляю. Похожу и к вам вернусь». А сама помни: с какой стороны ни зашла, все тебе известное. И собор, и театр этот, и мостик…

А-а… Догадалась. Это проснусь когда… Сто лет пройдет — домой и пойду. А эти в подвале сидят. Выглядывают, караулят. Другие дети тоже идут, буковки свои собирают. А они когти-то навострили, грозятся съесть…

* * *

Бабушка Евдокия в комнату заходит:

— Чего это ты рисуешь, Красную Шапочку? По городу, что ли, бродит? А это кто ж у тебя? Серый Волк? — Погляделапоглядела. — Не пойму, — говорит, — никак. Цветочки какието нескладные — на буквы похожи. Что ж они, буквы твои, из земли растут?..

А бабушка Гликерия в уголок спряталась. Платьице мое разложила, вышивает. Тут бабушка Евдокия ее заметила. Подошла, под руку заглянула:

— А ну, — зовет, — выйдем-ка.

Бабушка Гликерия напугалась, за ней пошла…

«Стало быть, — напротив встала, — вот ты чего задумала… Вышьешь буквы, и пусть себе уводят. Не будет этого. Так и знай, не будет». — «Может, — Гликерия просит, — на