Время женщин - Елена Семеновна Чижова

Евдокия головой качает, — эти-то страсть обогатились. Так и шарили по квартирам. Как помрут, они и — шасть… Крысы крысами. Мебель, посуду, утварь всякую… Раньше квартиры богатые попадались, все разграбили в войну.

— Тебя послушать, — сердится Ариадна, — будто бы одни управхозы и грабили… Вон после революции — и управхозов не было, а тоже… И мебель рубили на дрова.

— А и рубили, — Евдокия губы поджала. — Барскую. А чего ж им? Конечно.

— Так что ж она, беленькая эта, нашла его могилку?

— Бе-еленькая… — Евдокия передразнивает. — Не беленькая, а Клавдия Матвевна. Строгая была — ты-то должна помнить.

— Ну не помню, — Гликерия руками разводит, — сколько лет прошло.

— Еще бы, — Евдокия ехидничает, — ты ж тогда шуры-муры крутила: где тебе упомнить…

До Ульяновска доехала и — в милицию. Стала спрашивать: «Где, — мол, — детский дом этот? Из блокадного Ленинграда вывезли». Бумагу им показала. Там и номер стоит, и печать. С номером сверились, а он у них и не значится. Видно, транзитом прошел. Мертвых-то, должно, с поезда сняли и дальше отправились. «Может, во рву каком, — говорят, — у дороги. С поездов-то много покойников снимали — кто ж им вел учет?» Ну походила туда-сюда, постояла на насыпи — сынку своему поклонилась. Так и уехала ни с чем…

Ариадна глаза вытерла.

— Господи боже мой… — печалится. — Бедные они, бедные. Так по рвам и лежат…

* * *

Николай идет — серый прямо. Губы темные, обметанные.

«А ну, пошли-ка, — зовет. — Сама, что ли, сбегала или надоумил кто?» — «Куда сбегала?» — удивляюсь. — «Куда-куда… Так в завком. Я ведь как человек к тебе, — страдает, — а ты — вон каким добром…» — «Да каким добром? — напугалась. „А ты, — глазами меня све?рлит, — дурочку из себя не строй. Женсовет они собрали… А с чего, спрашивается? Мужики-то всё-о мне объяснили: ты — в завком, а завком — к женсовету. А эти и рады стараться… Ну чего смолкла? Ставили вопрос?“

«Какой, — не догадываюсь, — вопрос?» — «А чтобы, — глаз не отводит, — женился». — «Да сами они, — тороплюсь, — начали. Я и не заикалась». — «Во-от, — сморщился. — Значит, ставили. Тут она и есть, правда…» — «Да мало ли — ставили… Пусть себе ставят. Поговорят и забудут». — «Насчет забудут, этого не знаю, а поговорить — уже поговорили…»

Батюшки, думаю…

«И чего?» — «А чего им? — усмехается. — У них разговор короткий. С очереди меня сняли». — «С какой очереди? На телевизор? Так ты не сомневайся: ежели что, я отдам».

Тут он зубы-то сжал, застонал прямо: «Да какой телевизор! С комнаты, с комнаты сняли… К майским должны были… Теперь не дадут».

Слова-то вроде слышу, а в голове — пустота.

«Как же это — с комнаты? Столько лет ведь стоял…» — «А так, — сам-то чуть не плачет. — В завкоме постановили: женюсь, мол, отдельную квартиру выделят. На семью. И мастер туда же: “Гляди, — мол, — Николай… Бабы-то больно уж завелись женсоветские: добром, говорят, не захочет, силой принудим”. Только и ты учти: я ведь молчать не стану. И не надейся, — в стену глазами уткнулся. — До собрания дойдет, так все и скажу: дескать, не было у нас ничего. Ребенка на шею мне вешает. Инвалида. До последнего скрывала. Я и знать не знал…»

Тут только поняла. В глазах помутилось. Как стояла, шатнуло меня.

«И когда же, — шепчу, — собрание это?» — «А через месяц. За месяц промеж себя решать, а потом уж — общественность вмешается. Чтоб им всем ни дна ни покрышки…» — выругался грязно.

Рукой цепляюсь: спина ослабла. Все, думаю, отымут дочь. Сама не заметила, как сползла.

«Не губи, — за ноги его обхватываю. — Не губи ребенка…»

Он ноги-то дергает. «Чего ты, ты чего это… — бормочет, — вставай с колен».

Тянет меня, тянет… А я — ни в какую. В ногах у него ползаю. Вырвался: «А ну, вставай с полу. — Поднял, к стенке меня приставил. Сам красный весь. — Хорош из меня зверя-то делать… Сама ведь все устроила. Чего ж мне, разве ребенка не жаль? Так что — месяц у тебя. Придумаешь чего — меня не касается. Сама бабам объяснишь».

«Да что ж я, — плачу, — придумаю?» — «А это, — глаза отворачивает, — твое дело. Хоть болезнь сочини какую — по вашей бабьей части. Дескать, замуж непригодная».

«Ох, спасибо тебе… — заторопилась. — Уж ты, — спешу, — не сомневайся: все, что надо, придумаю, лишь бы отступились».

Круго?м развернулся — пошел.

Домой бегу, прямо ног под собой не чую: скорей бы уж со старухами поговорить. Даром, что ли, в больнице работали? Присоветуют, какие есть болезни.

Дверь открыла: Сюзанночка меня встречает — улыбается. Юлу в руке держит. Как увидела — передернуло всю.

— Не смей, — кричу, — с игрушкой этой поганой играться!

Схватила, вырвала у нее. Она — в слезы. Евдокия в прихожую сунулась.

— Батюшки! — так и вскрикнула. — И чего ж это делается? На ребенка кидаешься… Пойдем, — зовет, — голубок. Пусть мать-то пока уймется…

Увела. А я и думаю: и вправду как с цепи сорвалась. Ребенок ни при чем. К Евдокии зашла — назад игрушку протягиваю:

— Ничего, — говорю, — деточка. На вон, играйся…

Поужинали. К телевизору сели: новости у них как раз. Глазами гляжу, а слов не различаю. Говорят, а будто не по-русски. В голове-то одно только: болезнь сочинить…

Ну все думаю: кончается. Про погоду завели. И забастовок вроде не было: видно, передышка у них… А может, прежние подействовали — хозяева-то и призадумались…

Ариадна ребенка уложила:

— Чайку, что ли, попить?

— А и попьем, — отвечаю. — Тем более разговор у меня к вам есть.

— Да уж, ясно, — Евдокия спицы сложила, ткнула в клубок. — Теперь у тебя одни разговоры — наперед известные.

— Господи, — говорю, — Евдокия Тимофевна, горе же у меня…

Гликерия так и ахнула:

— Не убереглась? Учила ж тебя…

— Да нет, — голову опускаю, — не это. Не было ничего у нас.

Гляжу, совсем растерялись. Евдокия-то вовсе белая. На дверь обернулась:

— Забрали, что ли?

— Кого?

— Ну Николая этого.

— Куда ж его забирать? — Тут только и догадалась. — Да за что ж его, — удивляюсь. — Типун вам на язык.

— Ну и слава тебе, — крестится. — Остальное-то разве горе?

Растолковала им подробно: и про завком, и про женсовет. Про комнату упомянула, конечно. Только про то умолчала, как в ногах у него валялась. Стыдно.

— Ну, — Евдокия губами жует, — и где оно — твое горе? Так ему, кобелю, и надо, чтобы впредь не повадно.

— Нет, — объясняю, — они ж чего заставляют? Женишься, говорят, квартиру дадим.

— Чего-то я совсем запуталась. Это что ж они, аспиды,