Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

родным. Можно было бы попытаться выучить, но для этого нужны способности, которых я не имел, потому что я – обычный человек, и мне не было дано ничего божественного, и оттого ноты пугали меня. Не знал я и того, что она записывала, но не в тетради, а в дневник, но не в тот дневник, в который ставят двойки, – впрочем, какие двойки, у нее-то! И того не знал, что она читала в своих книжках, которые откуда-то (да известно откуда – из библиотеки!) приносила в школу и читала на переменах, а иногда и на уроках. Книжек этих я тоже боялся – хотя и не так сильно, их я, по крайней мере, умел читать, но вовсе не хотел, а должен был хотеть.

Это не знание – страшная сила, а незнание – страшная сила, потому что она одна способна лишить и сна, и покоя, а мне в моём тогда нежном возрасте надлежало быть жизнерадостным и беззаботным, потому что обернуться не успею, как детство пролетит. И, мучаясь от этого незнания, я решился на немыслимое – спросить прямо. Следует, конечно, разъяснить, как я решился на этакий сумасбродный поступок. Возможно, первопричиной следует считать ретроградный Меркурий, наблюдавшийся в тот день, согласно астропрогнозу, но этого в голове не держал и рассуждал иначе. Если божественное – наблюдаемо, но непостижимо, это ещё не значит, что оно необъясняемо, зависит только от объясняющего, и если таковой был подходящим, к нему и следовало обратиться; стучите, и вам отворят. Найдя такое построение не лишенным некоторой логичности, я собрался с духом и силами и стал действовать, а именно подошёл к ней на большой перемене.

Она читала «Гарри Поттера», но при виде меня спрятала книгу, потому как не должно мне было ни видеть её, ни знать её, но я по малолетству самонадеянному делал вид, что не вижу очевидного, но оттого, что она спрятала книгу, не меньше была и его решимость спросить прямо, спросить у неё – потому что стучите, и вам отворят. Фил подошёл и навис над нею, как скала над водой, наведя на неё тень. И скала тверда, и море – вода, да море сильнее скалы. Фил наводил на неё тень, и она подняла глаза.

– Можно вопрос? – И она лишь подёрнула плечом. – Объясни мне. Объясни.

– Что объяснить? – И голос её дёрнулся тоже, едва же заметно, на четверть тона.

– Объясни, как у тебя так получается, что ты именно… именно… такая, как надо, как всем надо? Объясни, как у тебя это получается, как это работает?

– Я тебя не понимаю…

– Я знаю, что ты это как-то делаешь! Что ты книжки читаешь, какие надо, что ты… оценки там… именно всё как надо! Блин, как ты делаешь это?

– Ты хочешь меня разобрать на части, как куклу?

Нельзя было сказать точнее. Именно этого – нет, не вспороть живот и выпростать кишки наружу – это было бы верхом неостроумия, а именно так – понять, как ты это делаешь, всё то, что делаешь, и отчего всегда побеждаешь меня. И я отошёл в сторону, посрамленный. Да, будь она кукла, я бы разобрал её на части и точно знал бы, отчего она открывает глаза и как закрывает их.

Я – да поймёт меня понимающий – жил к тому времени недолго и не знал, как было, но точно знал, как не-было, потому что вокруг меня никогда не было недостатка в желающих это мне объяснить. Проблема была лишь в том, что спрашивать этого точно не стоило, могли так объяснить, что мало бы не показалось. Я ухом прильнул к стене, за которой родители шелестели – кто-то из них – тяжёлыми, свинцовыми страницами чего-то.

– …а группа эта, семьдесят третья… Но там и весь поток – это ни в какие ворота уже. Завкафедрой прямо говорит, что по недопуску до сессии не должно быть никаких отчислений. То есть рано или поздно я должна им поставить зачёт, понимаешь? А они же вконец обнаглели – они же подходят ко мне прямо в коридоре, и спрашивают – Елена Львовна то, Елена Львовна это!..

– Ну… – Отец отвечал издалека, надо думать, с балкона. – Хорошо ведь, что домой к нам не приходят!

– А ты от всего отгородился своими дурацкими шуточками. Есть часы консультаций – понимаешь, есть консультации, туда приходите и задавайте свои вопросы, в порядке очереди. Я не знаю, что не так, – пятнадцать лет назад это все понимали.

Скрипнула балконная дверь.

– Пятнадцать лет назад меня чуть из аспирантуры не погнали поганой метлой. За самиздат.

– Ты вообще слушаешь, о чем я говорю?

– Слушаю.

– Нет! Потому что…

И было по нарастающей, как водится, – они ещё много что упоминали: как мама, учась в МГУ, бывала в гостях у известного профессора Бузинова, совершенно мне, дураку, неизвестного, и её сажали со всеми за стол, как была на каком-то квартирнике, где выступал Окуджава (это имя я, слава богу, где-то слышал), а потом, а потом…

– Знаешь, уж что бы там отец говорил, да? Я вот думаю иногда – а как я смотрюсь со стороны? Я готовлю еду, я готовлю лекции, я мою посуду, я мою пол. Вот, вспоминала про Бузиновых, как будто и не бывала у них в гостях… – Может, она сидела у журнального столика, и на этом столике что-то дрогнуло – дрожь передалась в стену и в Филову голову.

И вот тогда Фил, как казалось ему, понял, что мама имела в виду. О людях избранных и достойных имеет смысл знать, с кем они пили и что ели, – у них нет простых моментов и простых фотографий, все имеет и смысл, и значение, но столь же вовсе не имеет смысла, что ел и пил я, – потому что они достойные, и значение это лишь только следствие их достоинства, а не то, что возникает по себе само. Вот оттуда и вырастал этот ейный Гарри Поттер, стало быть, как просто! – избранные, знающие о своей избранности, читают и книжки об избранных. Но я не любил это поэтому же: я был обычный человек, как они не могут понять настолько элементарных вещей? Но сложившийся обычай не допускал обычно такого ответа, и стало быть, я не мог быть прав, я где-то заблуждался, но где, я не знал где, я ведь ничего не знал, не так ли?

Я не знал даже, кем я хочу быть. Вернее, знал: я хотел быть только тобой, дабы понять, как это всё устроено,